Но июньским днем в мое нынешнее литовское лето 1993 года ворвался телефонный звонок из Москвы. Звонил Владимир Панченко:
— Как вы отнесетесь, Майя Михайловна, если ГОСКО совместно с Большим театром проведут в октябре ваш юбилей на сцене Большого?
— Большой вряд ли праздновать меня захочет. Там Плисецкую уже давно не жалуют.
— А если они все же захотят? Какая может быть программа вечера?
— Программа-то у меня готова. Даст театр сцену?
— Это наша забота, Майя Михайловна. Предварительное согласие я уже имею.
Я достала черновик своего пропавшего письма Собчаку и перечла предлагавшуюся программу моего вечера. Три отделения.
Первое.
Оркестровая увертюра.
«Умирающий лебедь» (четыре балерины, вступающие друг за другом вдогонку).
«Умирающий лебедь» (теперь я).
Два-три классических па-де-де. (Хорошо бы позвать гостей, из «Гранд-опера», например.) Фламенко. (Испанцы.) «Айседора». (Я.)
Второе отделение. «Кармен-сюита».
Но не целиком, а двадцатиминутный конспект балета. Дайджест, как говорят американцы. Мне нужна помощница — и силы сэкономлю для третьей части вечера, и публику развлеку: две Кармен, значит, два Хосе, маленький поединок.
Третье отделение. «Безумная из Шайо».
Моя последняя работа. Москвичи всегда были охочи до нового. Им будет интересно. Для этого надо привезти рейнскую труппу Джиджи Качиулиану. В полном составе, с декорациями.
А выдержу ли такую нагрузку? И для двадцатилетней это непросто будет…
Панченко принимает программу.
— Приветствия будут?
— Ни единого слова, Владимир Всеволодович, пожалуйста. Только танец.
— Хорошо, Майя Михайловна, будем работать…
Кармен да и Айседору я давно не танцевала. Начинаю вспоминать. Помню. Прочно помню. Память хорошую хореографию держит цепко. Когда логика связывает движения, словно звенья на нашейной цепочке, одна комбинация как бы подсказывает телу следующую. Но все же приехать в Москву надо пораньше. Заблаговременно…
А что сейчас кстати, творится там?
Свободное копирование
