И второй разговор — копия. Где же восславленная испанская отвага, идальго? Вся растворилась в советском дерьме и страхе?
Надо искать отпрысков первой эмиграции. Они должны быть посмелее. Но прежде последняя попытка среди «испанских детей». Любительница балета по имени Гарвине (к стыду, фамилию запамятовала, а телефонную книжку, где все было, оставила в такси, все в том же Мадриде, теперь ищи-свищи…). Уже на половине фразы решительно соглашается участвовать в моем непослушании властям.
Мой племянник, Майя, у которого есть машина, он хороший водитель, сможет вас отвезти в Барахас Не переживайте.
Последний день в Бильбао. Никто из посольства не появился. Наверное, отвязались. Пронесло. Уф-ф…
Но не тут-то было. Ровно в полдень консьерж из ресепшен передает трубку Пичугину.
Добрый день. Я внизу, в лобби. Разрешите, Майя Михайловна, подняться?
Хорошенький добрый день!
Мне всегда труднее промолчать, недоговорить, затаиться, чем сказать, выпалить прямо в лицо. Безрассудно это, глупо, но поменять свой характер я не в силах…
Пичугин — растерянный, бледный человек среднего роста, среднего возраста. Вижу, что очень в тягость ему наша беседа. В тягость поручение.
Вы приехали меня отговорить лететь в Америку?
Да.
Это запрещение?
Да.
Но почему? Барышников и Нуриев вместе со мною?
Да.
Но кто вам дал эту команду?
В посольство пришла телеграмма от посла в США Дубинина и из Москвы. Из Министерства культуры. И наш посол в Испании товарищ Романовский тоже категорически возражает.
А где эти телеграммы?
Оставил в Мадриде.
А тогда я вам не верю.
И что же, вы поедете?
Обязательно поеду. Надеюсь, вы не будете меня связывать, делать уколы?
Пичугин совсем теряется. Мне даже становится жалко его.
Но что же я скажу послу?
Скажите, что я — за перестройку, а он — против.
Прямо так и сказать?
Так и скажите.
На землистом лице Пичугина появляются признаки жизни. Он опасливо оглядывает мой гостиничный номер. Бросает кроткий взгляд на потолок. И чуть слышно:
— Ну и правильно, Майя Михайловна. Только…
Свободное копирование
