Академические мои дела, между тем, шли успешно. Я сдавал сессию за сессией на «отлично».
На третьем курсе часть преподавателей сменилась. Теоретическую механику читал теперь Владимир Владимирович Добровольский. Человек большого ума и прекрасной души: мягкий, вдумчивый, внимательный к каждому студенту, но с лёгким налётом иронии. Бориса Фёдоровича Слудского сменил Сергей Павлович Фиников. Единственный из преподавателей Института, удостоенный упоминания в Большой Советской Энциклопедии. Наружностью и тщательностью, с которой он одевался, он напоминал Чичикова. При этом он носил на своём лице выражение вечного удивления и даже испуга. Во время лекций он как-то боком прыгал по аудитории, словно мячик, на мгновенье останавливался то у окна, то у доски, то у столика, заменявшего кафедру. Читал он мудрёные предметы, слабо до нас доходившие.
У нас был только один предмет из «закона божьего» — политическая экономия. Читал её невероятно скучно некий тип с отвисшими рыжими усами. На экзамене я отлично ответил на два полагающихся вопроса, но он мне задал третий:
— Что такое рента один и рента два?
— Ренты нет в программе, и вы нам её не читали.
— Всё равно вы должны знать. — И он мне поставил «удочку». И эта удочка потом испортила мне всю обедню. Она лишила меня возможности хвастаться, что за два вуза я ни одного экзамена не сдал ниже, чем на «отлично».
Между прочим, у меня тоже прорезалась способность к общественной работе. Видно,
«уроки» Липы Авербаха и Саньки Аиста не пропали даром. На третьем курсе я был избран в Академкомиссию, на четвёртом, кроме того — председателем Культкомиссии, а на пятом — членом исполбюро (студкома).
Академкомиссия вершила важными делами. Подводя итоги очередной сессии, она по каждому студенту выносила рекомендации: кого перевести, кого оставить для вторичного прохождения курса, а кого исключить за неуспеваемость. Яков Фабианович очень считался с мнением Академкомиссии и почти всегда утверждал её решения. Состояла комиссия из одних студентов.
Помню инцидент из моей «академической» деятельности. На четвёртом курсе пришёл ко мне знакомый Лосев, тот самый, который произвёл на меня такое подавляющее впечатление недюжинными способностями, необходимыми для учения в Институте:
— Арманд, ты у нас влиятельный человек. Похлопочи перед Яков Фабиановичем, чтобы он ещё раз (четвёртый) оставил меня на курсе. Не могу я преодолеть эти проклятые интегралы. Раз уж он три раза сделал для меня исключение, почему бы и сейчас не сделать. А он хочет окончательно меня выгнать. Напомни ему, что я вытаскиваю на своих плечах Дантиловку.
Бедный Лосев! Он имел совсем не эффектный вид при этом разговоре. Дантиловка находилась в Смоленской губернии и была нашей подшефной деревней. Студенты в порядке практики установили там движок и электрифицировали избы. Мы очень этим гордились. Помню номер стенной газеты, посвящённой Дантиловке, с большим заголовком: «Вот как мы шефствуем в деревне».
Культкомиссия занималась, главным образом, организацией праздников. Под зданием Института был подвал, состоявший из ряда низких сводов, опиравшихся на мощные колонны. В центре между колоннами едва можно было стоять. Своды расписали наши так называемые художники карикатурами, изображавшими студенческие попойки и прочие развлечения. Сам Яков Фабианович был изображён в виде бога Саваофа, весьма сходным с оригиналом. Он парил в облаках, благословляя пиршество. Вокруг колонн поставили столики, приспособили буфетную стойку, получилось роскошное кафе.
В дни праздников кафе превращалось в клуб. Лихо гремело старенькое пианино, личная собственность Якова Фабиановича, поэты читали юмористические стихи, руководящий общественный деятель и великий похабник Гнидин зычным баритоном запевал песни, стараясь ввернуть что-нибудь непристойное. Хор дружно подхватывал:
А-а-а-х! Зачем ты меня целовала,
Ж-жар безумный в грудях затая…
Дантиловцы: Шполянский, Хайкин, Колотов-борода (был ещё Колотов без бороды) выступали с вновь сочинённым гимном шабшаевцев. В основе лежало выражение, как-то употребленное Яковом Фабиановичем:
Электромашиностроительный чёрт,
Какой-то доселе невиданный сорт,
Но с гордостью носим мы это названье,
Чертовски любя Институт и завод.
Вот наше прямое призванье!
Но мы пели и вполне безыдейные песни. Например:
На барже номер девятый. Умпа-а-ра-ара,
Мы служили с Ванькой-братом. Умпа-а-ра-ра,
Весело было нам. Умпа-а-ра-ра,
Всё делили пополам. Умпа-а-ра-ра.
Баржу лаптем нагрузили. Умпа-а-ра-ра,
Вниз по матушке пустили. Умпа-а-ра-ра,
Весело было нам. Умпа-а-ра-ра,
Всё делили пополам. Умпа-а-ра-ра.
Мы по городу бродили. Умпа-а-ра-ра,
И в тиятру заходили. Умпа-а-ра-ра,
Весело было нам. Умпа-а-ра-ра,
Всё делили пополам. Умпа-а-ра-ра.
Далее также к каждой строчке прибавлялось бессмысленное «Умпа-а-ра-ра», а к двум последним строчкам — «Весело было нам. Умпа-а-ра-ра, Всё делили пополам. Умпа-а-ра-ра».
Первым делом не галёрке
Закурили мы махорку
(припев)
Занавески подняли-ись,
А там четверо драли-ись.
(припев)
Трое били одного-о
И угробили его-о.
(припев)
Мы такого не стерпели,
Вниз с галёрки полетели.
(припев)
Как с галёрки я лете-ел,
Лаптем барыню заде-ел.
(припев)
Карапуз-француз явился
И за барыню вступился.
(припев)
Как он двинет меня в ухо,
А я лаптем ему в брюхо.
(припев)
Нам по шее наложили
И в кутузку посадили.
(припев)
Через три дня отпустили.
Мы в них лаптем запустили.
(припев).
Впрочем, эту песенку нельзя назвать абсолютно безыдейной. В ней звучит борьба простого народа за справедливость («мы такого не стерпели») и его безграничная воля к победе («мы в них лаптем запустили»).
А вот в следующей песне абсолютно уж никакой идеологии не найти. Пели беспощадно единственное слово «Навуходоносор» на два мотива, или по словам «Я хочу вам рассказать, рассказать, шли девицы в лес гулять, в лес гулять, да!» или на слова
«Вниз по матушке по Волге…» При этом получалось сочетание некоторых слогов в форме
«На в ухо». Это ужасно нравилось многим студентам:
Навуходоносор, На
Вуходоносор, На
Вуходоносор, Наву —
Хо-до-но-сор!
На-ву-хо-до-носор
На-ву-хо-до-но —
Сор, На-ву-хо-до —
Носор, Навухо-до —
До-но-сор, На —
Вуходосор
На в ухо!
На второй мотив звучало протяжно:
На-в-ухо —
Доносор,
На-в-ухо-до —
Но-сор, На-в-ухо —
До-носор, на —
В-ухо-до-о —
Носор, На-в-ухо —
Доносор, На-в-ухо —
Доносор, На-в-ухо —
До-о-о.
Во время концертов вся публика предавалась возлияниям. Девушкам вначале и в перерывах концерта выпадала участь подавальщиц. Я с тревогой следил за Галочкой, как она, тоненькая, изящная, сновала с подносом, увёртываясь от объятий студентов. Последние, в меру выпитого пива, которое я сам же достал и привёз в Институт, становились всё непосредственнее. И в какой-то момент, когда меня товарищи увлекли разговором наверх в аудиторию, так-таки её, бедную, и обидели. Когда я пришёл назад, её не было — она убежала назад домой. Дома она со слезами мне рассказала, что у какого-то столика, тот самый отвратительный Гнидин схватил её, посадил на колени и стал угощать водкой. С помощью соседа он влил ей в рот насильно полрюмки крепкого спирта, она задохнулась, а он стал вливать ей в рот ещё пиво. Все кругом только хохотали, а Гнидин повторял: «Сделаем тебя покладистее!». Эти бездельники влили в неё таким способом две бутылки пива, пока она сумела вырваться. После этого случая Галя всю жизнь смотрела на пиво с содроганием. А Гнидин долго ещё преследовал её ухаживаниями.
Свободное копирование
