Итак, в январе 1956 года Н.Г. Кузнецов был снят с должности, разжалован до вице адмирала и получил (это выяснилось несколько позднее) партийное взыскание. Об увольнении из Вооруженных сил без права на восстановление Н.Г. Кузнецову в совершенно недопустимой форме сообщил тогдашний министр обороны Жуков. Удивляться грубости не стоит, это был и хрущевский стиль, да и черта, свойственная Жукову в обращении с подчиненными. Незадолго перед этим в Севастополе Н.С. Хрущев, проводя совещание о дальнейших судьбах ВМФ СССР, одному из знакомых мне командиров, человеку грамотному профессионально, безапелляционно заявил:
- У вас каша в голове!
В хамстве маршала Жукова я думаю, был не только "стиль", но и внутренняя невозможность простить адмиралу флота начало войны: подготовленность флота и неорганизованность армии. Как известно, гнев плохой советчик. Через полтора года был снят и Жуков.
ХХ съезд КПСС стал выдающимся, (в установившемся смысле этого слова) историческим событием, но эта историчность росла для меня постепенно, а тогда, в феврале 1956 года, когда он проходил, масштабность события была как бы затушевана привычной округлостью фраз и однотипностью сообщений о съезде и в газетах, и на радио, и в дозированной кинохронике. Словосочетания "всемирно-исторический", "строительство коммунизма", "борьба за мир" и еще тому подобные, употреблялись и к факту подписания Варшавского договора и к съезду колхозников-ударников, скажем, Рязанской области. Кроме того, постановление ЦК "О преодолении культа личности и его последствий" было опубликовано только в конце июня и было оно достаточно безобидным. Только в секретном докладе Н.С. Хрущева, который был зачитан членам партии позднее, появились и конкретные преступления, и их детали, и стал угадываться масштаб совершенных злодеяний. Но и здесь оставалась известная округлость выражений, отсутствовали точные цифры и существовал своеобразный мощный подтекст: культ вроде бы и возник случайно... Сами слова культ личности как бы снимали вину со Сталина и политбюро и переводили вопрос в философско-теоретическую плоскость. Такое же лукавство проступало в оглупляющем утверждении, что Сталин руководил военными действиями "по глобусу", вроде бы он и картой пользоваться не умел; оставалась и какая-то недоговоренность: знал ли Сталин всё, то есть знал ли, что Берия, а до него Ежов, пытались действовать самостоятельно и поставить органы ОГПУ - НКВД и их преемников, над партией. Но ведь партия у нас руководила всем!.. Удивительным собственно было одно: как все это оказалось возможным? Ответ оказывался наивно простым и лежащим на поверхности: объективных причин не было, надо было в свое время только выполнить завещание Ленина. Сталин же оказался плохим человеком, но и он не смог помешать святому делу строительства социализма, а в начале своей жизни даже очень много и полезного сделал, пока не стал нарушать ленинские нормы партийной жизни и коллективного руководства. Одним словом, Сталин представал случайной аморальной личностью, оказавшейся по простодушию остальных ленинских соратников во главе руководства партии, но никак не изменивший здоровые силы и возможности самой партии.
Я так тогда все и воспринял, Сталин перестал для меня существовать как моральный человек. Что же касается того, что я был у него в подчинении, когда он был Верховным Главнокомандующим, то начальников не выбирают, так же как я и не выбирал его Генеральным секретарем. Идеалы коммунизма по-прежнему оставались и святы и казались достижимыми. Не обязательно же начальник должен быть хорошим человеком. Но покатился под гору тот первый камешек, который привел в конце концов к сходу громадную лавину мировосприятия, до этого застывшую в состоянии утопического самолюбования.
Для этого потребовалось около тридцати лет, а тогда была радость, что освободили дядю Филю и отца Татьяны, правда, с унизительными проволочками и без извинений. Настоящая реабилитация пришла позднее.
На анализ сталинского культа у меня в ту пору не было ни знаний, ни жизненного опыта, ни просто свободного времени. Я очень жалею, что ни с Семеном Моисеевичем (он приехал сначала к нам в Севастополь, так как жилье в Ленинграде пропало), ни с дядей Филей, когда я бывал в Москве, не удалось без суеты поговорить и, тем более, записать их рассказы. Жизнь мне тогда казалась еще почти бесконечной...
Свободное копирование
