authors

947
 

events

136499
Registration Forgot your password?
Memuarist » Members » kekeg » Путеводитель по судьбе. От Малого до Большого Гнездниковского переулка. Глава 5.

Путеводитель по судьбе. От Малого до Большого Гнездниковского переулка. Глава 5.

29.08.1941 – 14.11.2008
Москва, Московская, Россия

БОЛЬШОЙ ГНЕЗДНИКОВСКИЙ ПЕРЕУЛОК, ДОМ 10

 

К нему-то всё, как видно, и вернётся…

Булат Окуджава

 

Приближается столетие со дня рождения тестя. Михаил Макарович Бондарюк родился 15 ноября 1908 года. На 18-е назначен вечер, на котором соберутся бывшие сотрудники и продолжатели дела его жизни – авиационного и ракетного двигателестроения.

Жена всё лето трудилась над книжечкой об отце. Ей хотелось, чтобы сквозь его баснословную одержимость работой сквозили черты человека, привлекавшие к нему людей, – демократизм, жизненная стойкость, прекрасное чувство юмора. «Думаешь, что я ради собственного удовольствия решил полетать? – иронически пишет он перед войной своему начальнику, пытавшемуся запретить ему испытательные полёты. – Если это так, советую тебе собраться с духом и сесть в хвост МС-40, согнувшись в три погибели, и пролететь часов 8-9».

Книжка, по-моему, получилась очень хорошей. Она называется «Жизнь, какой она была». Мы издали её небольшим тиражом – для друзей, знакомых, для участников вечера.

А поначалу жена думала её назвать «Счастливая жизнь неудачника». В самом деле. Высочайшие оценки авторитетных специалистов. Среди них – легендарный академик Б. С. Стечкин: «Нет никакого сомнения, что М. М. Бондарюк является первым конструктором в нашей стране, создавшим прямоточный воздушно-реактивный двигатель и свою школу по конструированию и проектированию ПВРД». А с другой стороны, таковы были отношения Бондарюка с властью, что, как пишет один из историков космической авиации, даже в нынешних публикациях о зенитной ракете, чья великолепная техническая характеристика обязана установленному на ней (ракете) двигателю, «нет намёка о том, что этот двигатель явился результатом… разработок, начатых ещё при Бондарюке».

Известно, за что в 1961 году получили звёзды героев соцтруда секретарь ЦК партии Ф. Р. Козлов и  председатель Президиума Верховного совета Л. И. Брежнев – за полёт Гагарина. Козлов курировал космос, а Брежнев в бытность главой компартии Казахстана следил за работами по возведению космодрома в Байконуре. Каждый успешный запуск ракеты, любое удавшееся испытание нового оружия – и высшие партийные или советские начальники неизменно возглавляли список награждённых или премированных. Вслед за ними шли и конструкторы, и разработчики, что, разумеется, никого не удивляло – всё-таки новую технику создавали именно они! Бондарюк, должно быть, стал единственным исключением из этого правила. Большой группе ядерных специалистов присудили ленинскую премию, в том числе и за работы, которые велись под руководством главного конструктора Бондарюка. Ленинской премии он, однако, не получил. Получил его заместитель.

Этим летом на даче мы с женой разговорились с нашим председателем садоводческого кооператива Александром Павловичем. Одно время он работал в оборонном отделе ЦК.

– У Сербина? – спросили мы, зная, что самым большим недоброжелатем Михаила Макаровича был зав оборонным отделом ЦК Сербин, который ставил палки в колёса любому начинанию конструкторского бюро Бондарюка, посылал наверх о нём ложную информацию.

– У Ивана Дмитриевича, – подтвердил нам Александр Павлович. И добавил: – Страшный был человек.

– Представляем, – кивнули мы, читавшие о грубости и некомпетентности Ивана Дмитриевича Сербина в воспоминаниях заместителя Королёва академика Б. Е. Чертока.

– Нет, это трудно представить, – возразил Александр Павлович. – Вызывает тебя. Ты входишь, здороваешься. Он не то что не отвечает, даже голову не поднимет от стола: чего-то пишет. Проходит минут пять, а то и десять. Ты переминаешься с ноги на ногу: уйти-то нельзя. Наконец, посмотрит на тебя тяжёлым взглядом и вдруг: «Что думаешь по такому-то вопросу?» «На ходу ответить не могу, – отвечаешь. – Нужно документы посмотреть». «Так иди и смотри. Чтобы завтра доложил. Пшёл отсюда».

– Хам, – комментировали мы.

– А назавтра, – заканчивал рассказ Александр Павлович, – скажешь его секретарю, что готов к докладу. Вызовет тебя. Снова будешь стоять и ждать, когда он обратит на тебя внимание. И не дай тебе бог, если твоё мнение ему не понравится. «Дурак, – заорёт, – мразь! Пошёл к … …!»

Вот с каким человеком приходилось иметь дело вольнолюбивому, независимому Михаилу Макаровичу. Наверняка он не позволял кому-нибудь так с собой обращаться. Естественно, что его не награждали: представления на награды подписывал Сербин. Естественно, что порой не давали закончить начатого: мнение руководства о перспективности работы формировалось с подачи Сербина.

В 1977 году на днях литературы в Новосибирской области нас пригласили в обком, где выступил его первый секретарь Фёдор Степанович Горячев. Хмурый, поджарый, с небольшой чёлкой и маленькими глазками. Когда он обводил ими зал, казалось, что местные писатели вжимаются в кресло под тяжестью его взгляда. Говорил он негромко, чуть покачиваясь, от чего беспокойно вела себя на лацкане звезда героя соцтруда. И вдруг совершенно неожиданно он улыбнулся. Я похолодел. Это была не улыбка, а гримаса: глаза ещё уменьшились, растянутый рот приоткрыл острые зубы, из-за которых донеслось: «Есть, как видите, о чём нам рапортовать в Москву!» На что зал ответил подхалимскими аплодисментами.

– Один звонок туда, – показывала пальцем на потолок наша знакомая – и все твои проблемы будут решены.

О, это обывательское умиление перед всемогуществом власти, сладчайшие фантазии на тему, как дозвониться «туда», каким-нибудь невероятным образом приобщиться к сферам, где все нудные, зудящие проблемы исчезают как по мановению волшебной палочки.

Нет, что собой представляют вблизи эти сферы, лучше не видеть.

Когда-то со смешливым удивлением я читал рецензию Владимира Коробова (помнит ли сейчас кто-нибудь такого критика?) на роман Бондарева. Роман, по мнению критика, написан в новой для автора нравственной атмосфере. Бондареву не нужно было больше думать о ленинской премии, о государственной союзной или государственной российской, о звезде героя соцтруда, – всё это у него уже есть. Теперь он мог себе позволить писать, не отвлекаясь на привходящие обстоятельства.

Да, вот так, по мнению многих, и творили писатели – ради премии, ради того, чтобы понравиться тем, на кого указывал поднятый палец нашей знакомой, убеждённой в их всемогуществе.

Самым большим по численности сотрудников в «Литературной газете» был отдел писем. Ему уступал даже отдел иностранной информации.

Непосвящённому это показалось бы необычайно странным. Информировать руководство о той или иной публикации в зарубежной прессе, не попавшей в ежедневный её обзор для начальников – в «белый ТАСС», было необходимо. Начальство имело возможность отличиться: газета первой заметила вражескую вылазку и достойно на неё ответила. А письма в редакцию? За вычетом графоманского барахла они во многом писались искренно, люди делились своей настоящей, непридуманной болью.

Посвящённые знали, однако, что раз в неделю отдел писем посещали ничем не примечательные люди, которых сажали в специальную комнату и которые внимательно изучали составленные нашими работниками обозрение редакционной почты по разделам. В том числе и по разделу литературы. Эти люди могли немедленно вытребовать подлинник заинтересовавшего их письма, списать все его данные: фамилию автора, его почтовый адрес.

А сами письма посылались в отделы. Отвечать на них было необходимо.

Я и сейчас по памяти воспроизведу адрес: посёлок Чернь Тульской области, улица Вознесенского, дом 8, квартира 71. Здесь жил (может быть, живёт и сейчас) Николай Фёдорович Андрияшин, великий энтузиаст переписки с редакциями. Можете себе представить, сколько я написал ему ответных писем, если адрес за 30 лет не выветрился из головы! Мыслил он интересно, отвергал казённую поэзию, поддерживал талантливую. И если его письмо удавалось пропихнуть на полосу, то потому только, что ещё в гранках начальство нещадно его обрабатывало: обезличивало, усредняло. Потому и не спешил я отдавать в набор подобные письма – изуродуют так, что автор себя не узнает, нужных редакции мыслей ему не припишут, но ненужные уничтожат обязательно.

Сколько помню, подлинные письма на наших литературных полосах печатались очень редко. Разве только когда они неожиданно совпадали с мнением руководства даже не газеты, а Союза писателей.

Тем не менее, полистайте газету за семидесятые-восьмидесятые. Ведёт газета дискуссию – публикуется масса читательских откликов. Те или иные произведения выдвинуты на ленинскую или государственную премии – вот читательские отклики о них.

А бывали и ежемесячные обзоры читательской почты – по прозе, по поэзии. Бывали и исчезали как раз на тот период, когда к ним теряли интерес «наверху». У нас о них не вспоминали до той поры, когда вдруг вновь выходило распоряжение кого-нибудь из тех, на кого указывал палец нашей знакомой. И обмелевшие было потоки читательских писем снова струились по газетным страницам.

Откуда их брали? Выдумывали. Это-то было нетрудно. Труднее было с подписями конкретных живых людей, если редакции требовалось, чтобы за выдуманными текстами стояли живые авторы.

Моё поколение журналистов хорошо помнит скандал, случившийся в 1969 году с газетой «Социалистическая индустрия». Она напечатала открытое письмо токаря Подольского машиностроительного завода героя соцтруда М. Захарова редактору журнала «Новый мир» А. Т. Твардовскому. «Новый мир» дожимали. Трибуна демократической интеллигенции во времена хрущёвской оттепели, журнал держался только на авторитете своего редактора. Как ни крути, но автор народной эпопеи «Василий Тёркин», трижды лауреат сталинской премии, лауреат ленинской, а главное – живой классик русской литературы, герой школьных сочинений, студенческих дипломов, кандидатских и докторских диссертаций. На авторитет поэта знатный токарь не покушался. Наоборот удивлялся: как, дескать, уживаются в одном и том же человеке народный поэт и редактор журнала, систематически публикующий антинародные произведения.

Твардовский попросил редакцию прислать ему фотокопию письма Захарова, и сообщить его биографические данные и адрес. «Социндустрия» напечатала эту просьбу вместе с комментарием – новым письмом Захарова. Не верит поэт простому человеку, сокрушался знатный токарь, оторвался от народа. И всё бы, возможно, сошло редакции с рук, не тисни она на той же странице факсимильный вариант начала письма, с фотокопией которого захотел ознакомиться Твардовский. Оказалось, что поэт был прав, не поверив в подлинность послания золотозвёздного обличителя. Всего несколько фраз, написанных рукой токаря, воспроизвела газета, и они не совпали с текстом, который она же опубликовала! Почему так произошло? Что было тому виной? Паническая ли спешка или недобросовестность сотрудников, но скандал разгорелся нешуточный. Фальсификация вылезла наружу, свидетельствуя, из чего и как готовятся на редакционной кухне подобные блюда!

Скандал рикошетом ударил по нам, работникам «Литературной газеты». Долго ещё от тебя требовал редакторат не только непридуманного человека с его подлинной подписью, но и переписанный им тот вариант письма, который газета опубликовала.

А до этого тебе, написавшему письмо за читателя и размышлявшему, где найти желающего поставить под ним подпись, добродушно советовали: «Обратись к Румеру».

Заведующий отделом писем помогал охотно. «Так, – говорил он, листая блокнот-алфавит, – фрезеровщик у меня недавно подписывал для отдела экономики, учащийся ПТУ – для отдела искусств, вот – хочешь слесаря?» И, получив утвердительный ответ, звонил при тебе по телефону: «Вася, это Залман Румер. Есть срочное дело, загляни ко мне».

Почти все румеровские протеже подписывали письма, не заглядывая в текст. Но один артачился:

– Меньше чем за пятьдесят рублей я письмá не подпишу.

Был он сельским механизатором из Подмосковья. Белёсый, круглолицый с выпирающим круглым животиком. Когда он успевал работать, я не знаю. Потому что почти постоянно видел его в газете. Он заглядывал в кабинеты, предлагая свои услуги, но оговаривая свои требования. Пятьдесят рублей по тем временам были хорошими деньгами. Такой гонорар за небольшие заметки (тем более – за письма) не платили. А большие письма печатали редко. Однако всё-таки печатали. Это когда дозарезу нужно было откликнуться на какое-либо важное событие, а из журналистов никто за это не брался. Или когда в связи с подобным событием требовался именно глас народный. Мне этот механизатор не пригодился, но на международных полосах он выступал не раз. В духе весёлых виршей из романа Василия Аксёнова:

 

Властям Претории продажным

Мы посылаем свой протест!

Арабским воинам отважным

Мы шлём привет из разных мест!

 

Но, разумеется, в другом – серьёзном и даже суровом стиле.

Выступил он однажды и на полосе отдела литератур народов СССР. Большое его письмо обозревало произведения национальных писателей на ленинскую тему. Завидную эрудицию проявил колхозный механизатор. А с другой стороны, такими, очевидно, были книги, которые он упоминал, что не смог отдел ни найти критика, который согласился бы их хвалить, ни подвигнуть на это собственного сотрудника. Тот предпочёл, чтобы это изделие подписал другой человек, в пользу которого отказался от гонорара.

Но одно дело просто подписать письмо и совсем другое – переписать его с газетного листа от руки, чтобы нам потом хранить переписанный текст в архиве. На переписывание охотников почти не находилось. Пришлось редакции оплачивать письма аккордно – то есть повышать за них гонорар.

Правда, когда история с обмишурившейся «Социалистической индустрией» забылась, всё вернулось на круги своя: переписывать текст напечатанных писем от читателей больше не требовали.

А в конце концов перестали требовать, чтобы за письмом стоял реальный читатель. Тебе предоставлялась полная возможность выдумывать фамилию человека и место его проживания.

Казалось бы, чего в этом трудного? Но это легко, когда в номер пойдут одно или два читательских письма. А обозревателю несуществующих писем, чья статья займёт половину, а то и две трети газетной страницы, надо выдумать не один десяток фамилий, да ещё не повторяться. Взять две-три фамилии из прежних обзоров – это пожалуйста: небольшое число подпоручиков Киже могут откликнуться на публикацию отрывков из их писем, поспорить с автором обзора. Такие вещи очень желательны. Они развеивают скепсис сомневающихся: дескать, а был ли мальчик? А девочка? Были, оказывается, и продолжают быть!

Но кроме них, придающих правдоподобие картине, должна быть масса других, и выглядеть они должны не менее правдоподобно. Разумеется, москвичи обязаны количественно уступать жителям других советских регионов. Приветствуются читатели – представители так называемых нацменьшинств – с Северного Кавказа, с Крайнего Севера, каракалпаки из Узбекистана, поляки, живущие в Прибалтике.

Так что напрягай память, вспоминай всех, с кем хоть когда-нибудь имел дело. Называй их. Проси знакомых припомнить и сообщить тебе фамилии. Чем экзотичнее, тем лучше!

Вот так и появилась в одном из моих обзоров некая М. Петрокац. Так я расслышал эту фамилию по телефону: родственница перечисляла мне своих знакомых. А через некоторое время после публикации обзора позвонили мне из Академии наук, из комиссии по ономастике, спрашивали, нельзя ли с этой Петрокац связаться: хотелось бы узнать поподробней о её родословной. Такая фамилия, объяснили мне, до сих пор никем не зафиксирована. Пришлось на ходу выдумывать, что она была в редакции проездом, адреса не оставила и если объявится, обязательно попрошу позвонить по телефону, который мне любезно продиктовали.

Родственница потом долго смеялась: что за русско-еврейская небывальщина? Она называла литовскую фамилию своей сокурсницы – Петракас, не такую уж и редкую.

Но обзоры были хороши тем, что избавляли тебя от необходимости искать автора, который отрецензировал бы присланную из секретариата Союза писателей книгу или подаренную кому-нибудь из нашего начальства. «Вставьте её в обзор», – говорили мне, прекрасно зная, как трепетно относятся в провинции к одному только появлению фамилии местного литератора у нас в газете. Многие этим вполне удовлетворялись. Приходилось потом встречать в книжной аннотации ссылку на «Литературную газету», которая якобы тепло отозвалась об авторе. Хотя отзыв мог быть и предельно краток. Типа: «хотелось бы, чтобы другие читатели не прошли мимо таких-то книг», которые назывались чохом, через запятую.

Зато и тебе представлялась полная возможность отдубасить от имени читателя какого-нибудь графомана, оттоптаться на его журнальной подборке, высмеять его книгу. Разумеется, руководящих литераторов никто тебе трогать не дал бы, но очень нередко руководящие звонили в газету, заступаясь за обиженных. И ты понимал, что попал в точку, потому что, как заключил, понаблюдав за схожими явлениями, герой Фазиля Искандера, чесотка к чесотке тянется. Особенно неистовствовал секретарь большого Союза по работе с молодыми поэт Олег Шестинский. Но его негодование никого не страшило. Даже пугливый Евгений Алексеевич Кривицкий говорил ему по телефону: «Ничего. Молодому стихотворцу критика читателей только на пользу. Вот когда он станет Олегом Шестинским, к нему и будут относиться соответственно». И, смеясь, клал трубку.

Проглядывал я недавно список правления и ревизионной комиссии Союза писателей России и находил знакомцев, обруганных некогда в «читательских обзорах». А нынешний первый секретарь этого Союза Геннадий Иванов очень остро воспринял критику его стихов и возненавидел нашу редакцию. Особенно сильно – Гену Калашникова, которого подозревал в авторстве обзора. Но Гена обзоров не писал. Их писал я.

Многие графоманы стали, так сказать, Олегами Шестинскими. И «Литературная газета», теперь возглавляемая Юрием Поляковым, к ним относится с большой почтительностью: Евгений Алексеевич Кривицкий как в воду глядел!

Недавно в одной из многочисленных записных книжках тестя, находившимся в другом доме и сейчас попавших к нам, жена показала мне сделанную чётким красивым почерком её отца запись: «Какими бы выдающимися способностями и достоинствами природа ни наделила человека, создать из него героя она может, лишь призвав на помощь удачу». Принадлежит ли эта мысль Михаилу Макаровичу, или он её откуда-то выписал, не знаю. В этих небольших книжечках-ежедневниках – в основном рабочие записи и телефоны сотрудников. Но встречаются и разные афоризмы, к которым тяготел мой тесть, человек философского склада ума.

– Жаль, что не прочла раньше, – сказала жена. – Пригодилось бы в работе о папе.

Да, жаль. Михаил Макарович писал, исходя из своего житейского опыта, который постигала жена, создавая книжку об отце. Хотя, конечно, аксиомой такую мысль не назовёшь. Жизнь богаче. История знает примеры посмертного признания неудачника и скорого забвения былого кумира. Причём хорошо ещё, если забвение не настигнет человека при жизни. Испытать равнодушие относившейся к тебе прежде с молитвенным преклонением или пусть только с восторгом публики – чувство, наверное, более болезненное, чем ощущать недооценённость твоих усилий. В этом случае можно жить и продолжать работать, а не изводить себя горечью неудачника и обидой на окружающих.

«Кто знает, что такое слава! / Какой ценой купил он право, / Возможность или благодать / Над всем так мудро и лукаво / Шутить, таинственно молчать / И ногу ножкой называть?..» (Ахматова о Пушкине).

А ведь взметнувшаяся до небес поначалу прижизненная слава Пушкина стала скукоживаться и сходить на нет, когда бывшим его почитателям были предложены «Евгений Онегин», «Граф Нулин» «Повести Белкина», «Домик в Коломне», три опубликованные поэтом «маленькие трагедии», стихотворная повесть «Анджело» и огромная россыпь блистательных лирических стихотворений. Но нет. Зрелого Пушкина публика не принимала. «Было время, литература была благородное, аристократическое поприще, – пишет Пушкин приятелю в апреле 1834 года. – Ныне это вшивый рынок».

«Вшивый рынок» – барахолка. Но ведь и вся наша жизнь, если вдуматься, – большей частью барахолка, на которой царствуют нравы, меньше всего связанные с благородством и аристократизмом. Так что ахматовский вопрос «какой ценой?» обращён к личному нравственному выбору человека.

Ещё одна цитата:

 

Я грех свячу тоской.

Мне  жалко негодяев –

Как Алексей Толстой

И Валентин Катаев.

 

Приходилось читать насмешливое: дескать, автор этих строк, харьковский поэт Борис Чичибабин, пожалуй, по дарованию сильно уступит тем, кого жалеет – Алексею Николаевичу Толстому и Валентину Катаеву. Но стихи Чичибабина вовсе не отрицают одарённости этих художников и не запечатлевают желание автора равняться с ними. Его сожаление конкретно и адресно:

 

Мне жаль их пышных дней

И суетной удачи:

Их сущность тем бедней,

Чем видимость богаче…

 

Конечно, правы те, кто, читая стихи Чичибабина, вспоминал о «Детстве Никиты», «Ибикусе», «Буратино», «Петре Первом» А. Толстого. Можно было вспомнить «Растратчиков», «Белеет парус одинокий», «Квадратуру круга», «Траву забвенья» В. Катаева. Однако воспоминания об этих книгах не перекрывают хлёсткой характеристики их творцов. Прошедший за свои убеждения адовы круги советского Гулага, Борис Чичибабин, несомненно, имеет право нравственно судить тех, кто, ради возможности публиковать свои книги, участвовали в государственной травле людей, объявленных режимом своими врагами, топтали и затаптывали не менее, чем они, одарённых собственных коллег.

Да и книги, которые они во множестве выпускали, частенько не досягали до «Золотого ключика» или «Белеет парус…». Тетралогия «Волны Чёрного моря» и драматическая дилогия об Иване Грозном – яркие примеры именно «суетной удачи» – то есть свидетельство, что, лишь наступая на горло собственному дару, можно понравиться бесчеловечному режиму. А «Хлеб»? А «Маленькая железная дверь в стене»? Не зря Толстого осыпали премиями, не зря подарили ему особняк в Москве. Не зря и Катаеву досталась звезда героя, о которой здесь я уже говорил.

Понимаю, что А. Н. Толстого не сравнить по одарённости, допустим, с Георгием Марковым, а Валентина Катаева с Егором Исаевым. По дару, да, смешно сравнивать. А по сервильности – почему бы и нет. Сервильность оценивается хозяином. И здесь три сталинские премии Толстого, орден Ленина, два других ордена и депутатство вполне сопоставимы со сталинской, ленинской, комсомольской и республиканской премиями Маркова, двумя его звёздами героя соцтруда, двумя орденами Ленина, депутатством, членством в ЦК КПСС и прижизненным музеем в Томской области.

Забавна судьба Егора Исаева с его звездой героя, двумя орденами Ленина, ленинской премией, государственной СССР, депутатством. Его огромная дача в Переделкине помогла ему в 90-е обзавестись натуральным хозяйством. Он занялся разведением кур.

В здравом смысле ему не откажешь: понял, что литературой больше не прокормится. Совсем было смирился с новым своим положением. Но забрезжила надежда на возвращение назад – и замелькал с подборками небольших стихотворений, разумеется, невероятно злободневных – на вечную ещё со сталинских времён тему.

Оцените:

 

Опять, опять сомноженные силы

Всем Западом придвинулись к России,

Грозятся с боевого рубежа.

Опомнись, ум, осторожись, душа!

 

«Сомноженные» и «осторожись» – это фирменные словечки поэта ещё времён удостоенной ленинской премии поэмы «Даль памяти», в сюжет которой так никто и не смог проникнуть, чтобы понять, о чём она написана. Сейчас тоже написал какую-то поэму, за что немедленно получил премию Шолохова. Поднимается с колен! Правда, с трудом.

Но я-то помню его – самоупоённого, возвышающегося на сцене перед делегатами съезда писателей. «Секцию поэзии, – объявлял им Егор, – поручено вести мне – избранному вашей волей секретарю Союза».

Делегаты мрачно молчали. Они знали, кому обязан Исаев секретарством. Знали, что те, кому он обязан, с их волей не посчитались бы. А если б посчитались, не оказался бы этот графоман в руководителях.

И бездарный Марков не оказался бы в руководителях, если б не подготовили для этого почву, в частности, А. Н. Толстой и Катаев, даровитые, но беспринципные на всё готовые ради собственного благополучия художники. Ну, а от Маркова и Исаева по цепочке (чесотка к чесотке!) к тем, кого «Литературная газета» высмеивала за безграмотность ещё лет двадцать-тридцать назад.

 Мой тесть, Михаил Макарович Бондарюк, человек, безусловно одарённый,  даже талантливый, придавал, как я уже писал, большое значение понятию удачи. Узнав о его работе теперь гораздо больше, чем при его жизни, понимаешь, почему это так занимало его. Удача – вот чего он ждал и не дождался от судьбы, чтобы осуществить то, что задумал и что было в его силах. Михаил Макарович понимал удачу как нечто метафизическое – нерукотворное, как стечение счастливых обстоятельств.

Но есть тип людей, которые удачу, как говорится, ловят за хвост, стараются её приручить, чтобы употребить себе на пользу. И бывают удачливы в этой погоне. Вот только – какой ценой? – как спрашивала Ахматова.

 

***

– Ты слышал, – спросила меня Инна Шацкова, заведующая отделом проверки, когда я подходил к автобусу «Литературной газеты», чтобы отправиться с коллегами-сотрудниками на экскурсию в Брянск, – что передали по радио? Теперь опоздания будут считаться прогулами, за них станут высчитывать из зарплаты.

Нет, я об этом не слышал. Всем автобусом всласть обсудили эту новость и решили, что цена её – две копейки в базарный день. Очередная кампания по укреплению производственной дисциплины. Сколько их проводили при Брежневе! И все проваливались. Провалится и эта – при только что взошедшем на престол Андропове. Успокоились. Темнело быстро. Начали подрёмывать. Проснулись – автобус стоит. Шофёра, молодого паренька, на месте нет. Кто-то вышел покурить. Вышел и я. Темно, мы стоим у широкой многоярусной лестницы. Поднялись по ней к красивой обширной многоглавой церкви. Посветили фонариком. Прочитали: «Успенский собор. Памятник архитектуры XVII-XVIII веков». Где мы? Всматриваемся с высоты – город. Неужто приехали в Брянск?

– А не Смоленск ли это? – предположил кто-то. – Там как раз такой собор стоит.

– В Смоленск разве по Киевскому шоссе приедешь? – возражаю.

– Так он, – про шофёра, – по Киевскому и не ехал. Он ехал по Минскому.

– Ты точно знаешь? – встревожился я. Как заместитель председателя месткома по соц-быту я считался руководителем в этой поездке. Да вот, говорили, выпивали – я за дорогой не следил.

– Конечно, мы же Кубинку проезжали.

Сверху видим: к автобусу приближается человек. Спускаемся. Наш шофёр смотрит на нас озабоченно и озадаченно.

– В чём дело? – спрашиваем. – Куда ты нас привёз?

– Договорился, – отвечает – с армейским дружком встретиться у собора в Смоленске. Да вот уже час жду, а его нет.

– Ты соображаешь, что делаешь? – спрашиваю. – Тебе куда путёвка выписана – в Смоленск или в Брянск?

– Успеем в Брянск, – говорит. – Впереди три дня праздника. А друг мой тоже шофёром работает. В Орше. Вчера созванивались и договаривались.

– Запил твой друг, – сказали ему. – Запил и забыл.

– Это он может, – согласился шофёр, бросая на землю и затаптывая сигарету. – Мы с ним одного «Тройного» сколько выпили! Ладно, – вздохнул, – поехали в Брянск.

Куда-то он потом свернул, вёз нас по колдобинам, автобус трясло. И мы тряслись от хохота. Хотя сперва я разозлился, но потом эгоистичное простодушие водителя развеселило: вёз тридцать ни о чём не подозревавших человек на свидание со своим дружком.

– Ну вот, – сказал кто-то, – а вы говорите: прогулы за опоздание! Это в России-то? Да разве найдётся на свете такая сила, которая пересилила бы русскую силу?

Но, вернувшись в Москву и поработав некоторое время, я понял, что веселились мы и цитировали «Тараса Бульбу» зря. Мы недооценили Андропова, который шутить не собирался. В рабочее время вас могли выдернуть из очереди в магазине, остановить на улице и потребовать предъявить документы. Лучше было этого постараться избежать, потому что ваш паспорт или ваше удостоверение могли оказаться в кармане у проверяющего, и сбежать от него поэтому не было никакой возможности. Вас вели в милицию, которую абсолютно не интересовало, были или не были вы сегодня на работе. Вы-то втолковывали милиционеру, что были, что вышли на несколько минут, что собирались идти назад, а он хладнокровно оформлял акт о задержании вас в такое-то время, который вы подписывали, понимая, на что себя обрекли: акт переправят на работу и вычетов из зарплаты вам не избежать.

Ограничили время продажи спиртного, которое купить уже можно было, очень сильно рискуя: в очередях в винный отдел в основном стояли пенсионеры, которых внимательно оглядывала постоянно заскакивающая в этот отдел милиция. Поэтому наловчились договариваться с каким-нибудь старичком или старушкой. Разумеется, договаривались не за спасибо.

Но и такие вещи, очевидно, обнаруживали. Потому что последовал приказ: отпускать в одни руки не больше двух бутылок.

А, отвлекаясь от винных отделов, скажу, что проблема ещё была в том, что открывались магазины часов в 8-9 утра, а закрывались часов в 8-9 вечера. Большинство женщин, ведущих домашнее хозяйство, работало. Поначалу они пытались покупать продукты утром и при этом не опоздать на работу. Но ничего не выходило. К открытию скапливалось великое множество народу. Люди вваливались в магазин, где нужно было успеть взвесить товар в одном отделе, в другом, отстоять очередь в кассу, а то и в две, потому что возле кассы нередко висело объявление, в какие именно отделы пробивает чек кассир. Словом, утром прилавки и кассы опять-таки штурмовали пенсионеры, а вечером страшны были не очереди, нужно было ещё найти магазин, полки которого не пустовали: товар завозили один раз в день – к открытию.

Бледное лицо нового генсека редко озарялось улыбкой. По телевизору показывали нахмуренного человека, принимавшего верительные грамоты иностранных послов или выступающего на каком-нибудь заседании. Риторика его речей была, как правило, угрожающая. Он грозил наказаниями всем – своему народу за нерадивость, народам социалистического лагеря – за непослушание, капиталистическим странам – за несговорчивость.

Мир содрогнулся, когда на Дальнем Востоке по приказу Андропова сбили пассажирский южнокорейский самолёт. Никто не верил, что самолёт этот был шпионским, снимавшим наши военные объекты: слишком большую ответственность взяли бы на себя иностранные разведки. Ведь на борту находились 246 пассажиров и 23 члена экипажа.

Почему самолёт оказался в нашем воздушном пространстве? Ну, мало ли какие технические неполадки могли привести к отклонению от курса! Почему он не отзывался? А по той же причине: не имел возможности! Почему продолжал углубляться в наше пространство? Так подними в воздух перехватчиков и вынуди его сесть. Нет, приказали сбить!

Вот после этого преступления и назвал президент США Рейган нашу страну «империей зла», призвав союзников именно так и воспринимать Советский Союз. Именно так нас и воспринимали.

Мы с женой, выехавшие в 1983 году с туристской группой в «настоящую» заграницу (то есть не в страны народной демократии), позвонили в Париже бывшей жене моего брата Алика Люде. Разведясь с братом, Люда вышла замуж за француза, строителя гостиницы «Космос» в Москве, уехала с ним во Францию, родила дочку. Вместе с маленькой дочкой она и примчалась к нам в гостиницу. Удивительно похорошевшая Люда с очаровательной четырёхлетней девочкой по имени Алин.

Люда помнилась нам аполитичной, равнодушной к происходящим в мире событиям, но в Париже она почти сразу же завела разговор об инциденте с южнокорейским «Боингом». «Этого нельзя ни понять, ни простить, – горячо говорила она. – Каждый из нас мог бы оказаться на борту такого самолёта!» Мы с ней, конечно, соглашались.

А перед тем, как очутиться в Париже, мы были в Италии – вылетели в Париж из Венеции. На борту самолёта, листая итальянские газеты, вдруг увидели фотографию нашего заведующего отделом зарубежной культуры Олега Битова, брата известного писателя.

Из Москвы мы уезжали в самый разгар скандала. Битов был послан в командировку в Венецию на кинофестиваль, передал в редакцию первую заметку с него и пропал – не отзывался на телефонные звонки, администрация гостиницы не нашла его в номере, хотя его вещи там оставались.

Понятно, что не только наше начальство забило тревогу. Но через короткое время газета публично выразила уверенность в том, что её сотрудника похитили. Кто? Спецслужбы, конечно, кто же ещё! Зачем? На этот вопрос редакция не отвечала. Да она в него и не вдавалась.

Опубликовала редакция несколько писем матери Битова президенту Италии. Я считал и считаю себя человеком политически подкованным. И могу назвать имя нынешнего итальянского премьер-министра – Сильвио Берлускони. И предшествующего ему ­– Романо Проди, который чуть не засадил Берлускони в тюрьму, обвинив его в крупном мошенничестве. Но фамилию итальянского президента назвать не смогу: не знаю. Президент Италии в большой политике не участвует. И потому никак о себе миру не заявляет. Так же, как президент Германии. Там главная политическая фигура – канцлер.

Но мать Олега Битова была осведомлена, оказывается, как зовут итальянского президента, к которому обращалась с просьбой помочь ей найти сына. Было неловко за старую женщину, чью тревогу использовало в своих целях лубянское ведомство.

В нашей туристской группе были люди, знающие итальянский. Они перевели заметку о том, что Олег Битов нашёлся в Англии, находится в Лондоне, начал раздавать интервью прессе и радио. Здесь же был напечатан и небольшой отрывок из интервью, в котором Битов объяснял, почему решил остаться на Западе: правление Андропова показало ему, Битову, что Советский Союз никогда не вырвется из тисков тоталитаризма и бесчеловечности.

– Я и не сомневался, что он остался, а не был похищен, – сказал мне Евгений Алексеевич Кривицкий. Он с женой был вместе с нами в той же туристской группе. – Только кому он там будет нужен? О чём он там будет рассказывать? Что Иона Андронов из КГБ? Кто же этого не знает?

Иона Ионович Андронов был нашим корреспондентом в США.

Потом я несколько раз слышал выступления Битова по «Свободе». Чувствовалось, что он пребывает в эйфории.

(Несколько слов о причинах, побудивших его вернуться назад при Черненко, как я это понимаю. Версий по этому поводу существует много. В газете его прозвали «нашим засланцем», хотя с самого начала, думаю, речь о сотрудничестве с органами не шла. Перед отъездом в Венецию мне он сказал: «Ты обо мне ещё услышишь!». Знаю, что он был очень любящим отцом. Возможно, что на этом и сыграли. Надежды увидеть дочку ему не оставили. К тому же за год, проведённый им на Западе, интерес к нему стал иссякать. Прав Кривицкий: по большому счёту, он там оказался не нужен. А на падение интереса чутко реагируют издатели: солидные прежде  гонорары мельчали. И он сдался советским органам, которые правдоподобной версии его похищения придумать не смогли. Что ж, он послушно озвучил совершенно неправдоподобную: оглушили – увезли – прятали в течение года то в Англии, то в Америке. А в газетах за него выступали другие. И по радио – тоже. Голос не его – подделали!)

Правозащитное движение Андропов решил подавить окончательно. Издал указ, на основании которого лагерная администрация получила право добавлять срок любому заключённому по своему усмотрению. Для диссидента это означало, что его пребывание в лагере станет пожизненным. Запахло сталинщиной.

Особенно усилилось это ощущение, когда Андропов объявил, что прерывает всякие переговоры с Западом.

Страну накрыло пеленой уныния.

Мой друг Олег Мороз, прочитав о том, каким видел я в газете Виталия Александровича Сырокомского, написал мне: «В восхвалении Сырокомского не переборщи. Разумеется, вклад его в “Литгазету” – неоценимый, решающий. Но, в общем-то, это был человек – как бы это сказать – небеспредельной широты.
Полное представление об этом можно получить из очерка самого Сырокомского, публиковавшегося в “Знамени”. Раскопав, в конце концов, что снял и вычеркнул его Андропов (велел снять и вычеркнуть, конечно, сам до этого не снизошел, – ­ перепоручил Зимянину): В.А. трагически восклицает: “Эх, Юрий Владимирович, Юрий Владимирович! А я так в вас верил!” Вот его потолок».

Да, я читал в «Знамени» эти воспоминания Сырокомского. «Копал» он, как выяснилось, не совсем там. Сняли его по настоянию Громыко за пропущенную им статью, раскрывающую махинации высокопоставленного чиновника МИДа, председателя жилищного кооператива Министерства иностранных дел. Андропов же Громыко в этом поддержал. А вот насчёт сожалеющего: «Эх, Юрий Владимирович! Я так в вас верил!»…

Верил не один Сырокомский. Верил Александр Бовин, руководитель группы консультантов, которую создал Андропов в ЦК КПСС. Верили Георгий Арбатов, Фёдор Бурлацкий, Геннадий Герасимов, Георгий Шахназаров, – то есть те, кто так или иначе обозначили в годы перестройки свои демократические убеждения. Разумеется, они не обольщались насчёт коммунистических убеждений человека во власти. Но верили, что на вершине власти он максимально смягчит режим: он ведь живо обсуждал с ними новинки, появившиеся в журнале Твардовского, интересовался абстрактным искусством, морщился от казённой риторики доклада, который ему предстояло прочитать с трибуны, просил помощников доклад очеловечить.

Что они имели дело с искусным лицедеем, показал год с небольшим его правления страной. Сталин не зря последовательно убирал руководящих чекистов. Он понимал, что из всех его соратников только главы спецслужб могли бы стать его полноправными преемниками на троне. А поскольку умирать он не собирался, постольку не оставлял в живых кандидатов в его реальные преемники.

 

По Малой Никитской в отечных снегах

мурлыча расхаживал кат в сапогах.

 

Пенсне на носу и на пальце рубин,

и двое в шинелях как тени за ним.

 

От черных застолий краснели белки,

он шел и катал за щекой желваки.

 

Он шел, а в решетах шумела весна,

и песню жевал: на-ни-на, на-ни-на.

 

В этих давних строчках Олега Чухонцева, грузин Берия (а его портрет абсолютно узнаваем), естественно, жуёт грузинскую песню. Ягода мог бы жевать еврейскую, Ежов – русскую народную.

16.08.2017 в 15:45

Присоединяйтесь к нам в соцсетях
anticopiright Свободное копирование
Любое использование материалов данного сайта приветствуется. Наши источники - общедоступные ресурсы, а также семейные архивы авторов. Мы считаем, что эти сведения должны быть свободными для чтения и распространения без ограничений. Это честная история от очевидцев, которую надо знать, сохранять и передавать следующим поколениям.
© 2011-2021, Memuarist.com
Idea by Nick Gripishin (rus)
Legal information
Terms of Advertising
We are in socials: