29 сентября, вторник. С утра уложила все вещи и послала мисс Кэт телеграмму, спросить, -- когда она дома. Получила ответ -- в пять часов. При моём незнании путей сообщения я должна была выехать за два часа.
Мисс Кэт живет ужасно далеко: на другом конце города.
Прекрасный каменный дом-особняк, как и большинство здешних домов, с обязательным садиком впереди. Я захватила с собой фотографии в русском костюме, чтобы хоть этим выразить свою признательность мисс Кэт за её любезность; утром послала такую же викарию.
Вся семья была в гостиной. Мисс Кэт представила меня матери, племяннику -- молодому человеку, консерватору, из Британского музея, который казался счастливым исключением среди англичан -- он был очень способен к языкам и порядочно говорил по-немецки и по-французски.
Отец его, художник, брат мисс Кэт, был в России в свите герцога Эдинбургского -- и теперь сопровождал наследного принца в его путешествии по колониям.
Я не чувствовала ни малейшего стеснения, разговор завязался просто и непринуждённо о России, -- видно было, как все члены семьи дорожили тем, что одному из них удалось увидеть такую далекую страну.
Акварель -- внутренность Успенского собора -- висела на стене; на большом бархатном щите среди медалей, блюд и всяких других редкостей -- я увидела и нашу икону. Принесли альбом и показали фотографии отца в большой русской шубе. Потом, в свою очередь, показали мне весь дом, выстроенный, как и все дома здесь, удивительно разумно, обставленный комфортабельно и уютно.
Когда мисс Кэт вернулась со мной в гостиную, к five o'clock tea {К пятичасовому чаю (англ.).} пришли ещё друзья дома: немолодой мужчина с дамой и ещё молодой человек.
Завязался общий разговор; меня расспрашивали, что я изучаю, трудны ли юридические науки. Я вспомнила -- мне рассказывали, что один из наших соотечественников, приговорённый здесь за подстрекательство к убийству на полтора года каторжных работ, по окончании срока вышел из тюрьмы в злейшей чахотке. Он ежедневно вертел в одиночной камере огромное колесо, перепрыгивая беспрерывно с ступеньки на ступеньку; механизм верчения был устроен так, что в случае остановки он рисковал раздробить себе ноги...
И я воспользовалась теперь случаем, чтобы высказать этим, более нас цивилизованным людям, всё своё возмущение жестокостью и бессмысленностью такого наказания.
-- О нет, вертеть колесо -- это не бессмысленно, -- с живостью возразил один из гостей. -- Насколько мне известно, -- это мельничное колесо -- они таким образом мелют себе хлеб.
-- Но согласитесь, что такое наказание жестокостью своей превосходит самое преступление, -- настаивала я. -- Надо же иметь сострадание.
-- Сострадание? -- с холодным удивлением спросил англичанин, точно я сообщила какую-то новость.
-- Ну да, -- продолжала я, с недоумением глядя на этих интеллигентов. -- Сострадание к преступнику.
-- Для преступника нет сострадания. Он нарушил законы общества и должен быть за это наказан, -- медленно, с расстановкой сказал один из гостей, который пришёл с дамой.
-- Но ведь этот человек ещё и не убил никого, -- сказала я наконец.
-- А если убил, -- за жизнь должна быть отдана жизнь, -- с живостью сказал другой гость. -- Он должен быть повешен.
-- Он должен быть повешен, -- как эхо повторили остальные.
У меня язык прилипнул к гортани при виде того, до чего чуждо было этим людям то чувство, которое с детства воспитывается в нас почти религиозным отношением к "несчастным", которое заставляет мужика, крестясь, подавать копейку арестанту, а других, кто побогаче, -- посылать в тюрьмы подаяние.
Это было свыше моих сил. Я забыла совсем, что нахожусь в чопорном английском салоне и вскочила с места.
-- И вы ходите в церковь, читаете Библию -- как смеете вы считать себя христианами, раз в своём законодательстве держитесь ветхозаветного правила "око за око, зуб за зуб?!" -- закричала я в негодовании, от волнения мешая французский, немецкий и английский языки. -- Ведь смертная казнь бессмысленна уже потому, что не достигает цели. Кого "вознаграждает" отдача одной жизни за другую? Родных убитого? -- да ведь казнью преступника нельзя оживить его жертву. Если вы, общество, присваиваете себе право судить преступника, -- докажите ему, что вы достойны этого права, что вы нравственно лучше, выше его... а для этого, прежде всего -- отнеситесь к нему с состраданием, постарайтесь исправить его. А вы -- ведёте его на виселицу... Чем же, скажите, чем вы лучше его?!
Что-то подступило мне к горлу -- я не могла больше говорить...
-- Но ведь у вас, в России, есть смертная казнь?
-- Нашему уголовному процессу и общественному мнению чужда смертная казнь {После 1891 г. в гражданских судах Российской империи не было вынесено ни одного смертного приговора.}, -- с гордостью сказала я, с трудом переводя дыхание.
И только тут ясно поняла, какое счастье, что нашему народу так чуждо это холодное, вполне сознательное жестокое отношение к преступникам, на какое я неожиданно наткнулась в этом интеллигентном обществе.
-- Бороться с жестокостью народа мало цивилизованного ещё можно, надеясь на то, что просвещение смягчит нравы. Бороться с жестокостью цивилизованного гораздо труднее: он умеет создавать себе разные опоры в виде общественного мнения, науки и проч.
Никто не смеялся над моей ломаной, из трех языков, речью... и все её поняли, -- моё лицо, глаза и жесты говорили яснее всяких слов... Все молчали... молчала и мисс Кэт... она совсем не принимала участия в разговоре. Молодой человек встал и подошёл ко мне...
-- Да, вы правы, мы действительно следуем Ветхому Завету, тогда как в Новом сказано: "возлюби ближнего твоего"... Вы говорили так хорошо... благодарю вас.
Я была тронута, что хоть одного удалось убедить, и чуть не со слезами на глазах пожала руку этому молодому человеку, фамилия которого так и осталась мне неизвестной.
Подошла мисс Кэт и показала мне пчельник, который помещается в комнате; красивый, искусно сделанный ящик, где под стеклом видны были соты и ползали пчёлы. Она с любовью смотрела на них, рассказывая, как нынче вечером повезёт свой пчельник в один из народных университетов для демонстрации и будет читать там реферат.
А я, смотря на её уже немолодое лицо, думала: "какая масса женщин в Англии осуждена на безбрачие", и какой-то холод пробивался в душу при мысли о молодости без любви, об одинокой жизни... И глубокое сострадание охватывало душу...
Заменять страшную пустоту личной жизни -- пчёлами... какой ужас!
Скорей в Париж! Как могла я так долго пробыть здесь, вдали от него, как могла?! Я теперь удивляюсь сама себе. Кажется, если бы пришлось пробыть здесь ещё неделю -- я умру...
Стрелка близилась к семи. Гости ушли. Семья мисс Кэт радушно пригласила меня отобедать у них; скоро десять часов вечера -- я еду прямым путем на Дувр-Калэ. <...>
Свободное копирование
