7 сентября, суббота.
На днях приехали ещё двое молодых людей; один на несколько дней, проездом направляясь в Петербург, с матерью, домашний учитель в одном из русских семейств, живущих в Кембридже; другой -- учёный, занимающийся исследованием о сектантах; этот надолго, -- ему доктор посоветовал на некоторое время оставить Лондон и пожить в деревне -- работать для здоровья на воздухе {Возможно, Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич (1873--1955) -- публицист, издатель, исследователь истории русского религиозного сектантства, деятель большевистской партии.}. Он приехал не один, а с женщиной-врачом, которая тоже с приездом в Петербург сдаёт государственный экзамен.
Так нас собралась в огороде целая компания.
Какие это славные молодые люди, добродетельные и... неинтересные! Толстовец явно не симпатизирует мне. Он какой-то односторонний, -- видно, что не одобряет во мне абсолютно ничего: ни моих идей о равноправности женщин, ни того, что я на юридическом факультете, даже то, что я усердно занимаюсь физическим трудом, не располагает его в мою пользу. И он при всяком удобном случае готов читать мораль о братском отношении к людям. И каждый раз мне так и хочется сказать ему -- что в нём-то я как раз братского отношения к себе и не вижу, а только скрытое молчаливое осуждение всего моего существования.
Учителя видела мало, -- он уезжает сегодня, разговаривали о том, о сём... впечатление получилось обыкновенного среднего интеллигента, только на рояле хорошо играет -- вот его талант.
От молодого учёного я ожидала несравненно больше, и с удовольствием ждала все эти дни подряд часа, когда он выходил в огород на работу: ему велено копаться в земле ежедневно часа два-три.
Мы работали рядом. Я начала было подходящий разговор...
Ответы "да" и "нет"... правда, весьма вежливым тоном. Но всё-таки это немного.
И как только его знакомая показывается -- всегда перед окончанием срока его работы -- он быстро бросает всё и идёт за ней.
"Не разберёшь их отношений... всегда путешествуют вместе", -- сказал "хозяин".
А я так отлично разобрала. И только одного не понимаю: отчего, если он влюблён в одну женщину, относится с такой беспощадной сухостью и сдержанностью к другой, которую судьба случайно, на время, поставила рядом с ним?
Ведь я с ним не кокетничаю; не может он, что ли, держать что наз. juste milieu {Золотую середину (франц.).} -- не будучи влюблённым -- относиться ко всякой другой интеллигентной знакомой женщине более просто, более по-товарищески?
Тщетно позондировав почву научную и литературную, я попробовала обратиться к действительной, и спросила сегодня, как он смотрит на физический труд, нравится ли он ему.
-- Терпеть его не могу; только по приказанию врачей и работаю... -- снисходительно отвечал он.
-- Что же вам нравится?
-- Работа умственная.
-- Но за что ж с такой неприязнью относиться к физическому труду? ведь он в сущности необходим. И как это у вас самих иногда не является желание упражнять свои мускулы, свою силу не на гире, не на гимнастике, а на полезном, здоровом труде.
-- Неприятно это... работать.. Ну, вот, -- копаю, копаю, -- скоро ли кончу? -- скорее писать пойду.
Мне хотелось доказать ему, что ещё неизвестно, насколько талантливы, полезны будут его учёные труды, а что хорошо вскопанная им гряда будет полезна -- это вне сомнения, и поэтому он не имеет никакого нравственного права так относиться к тому роду труда, которым живут миллионы людей...
Он выслушал меня с снисходительным вниманием, потом повторил:
-- А всё-таки не люблю этой работы... то ли дело сидеть за письменным столом.
Я внимательно посмотрела на его голову, правда большую, с сильно развитым лбом, но далеко не с тем выражением, которое отличает людей, открывающих миру новые горизонты.
И я подумала про себя: "да, то ли дело -- сидеть за письменным столом и писать одну из тех только полезных книг, каких наш век оставит последующему целое море; надрывать этим своё здоровье и презирать -- необходимый первичный труд человечества... логика!"
Но ничего не сказала. А он не говорил больше ни слова, и, едва в обычный час вдали показалась фигура его знакомой, -- бросил лопату и поспешно пошёл за ней.
Мой "хозяин" -- всех симпатичнее. В нём есть та непосредственная доброта, сердечность, -- какая, увы! теперь всё реже и реже встречается в людях.
Как бывший офицер, он, конечно, не отличается всесторонним образованием, но в нём чувствуется природный ум с большим тактом сердца. И поэтому мы часто и подолгу беседуем на разные темы; мне нравится в нём та простота, с которой он исполняет самые чёрные работы -- он, не верящий буквально ни во что, своим личным поведением доказывает изречение: "иже хощет быть первый между вами -- да будет всем слуга" {Евангелие от Марка, 10: 43, 44 ("...кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою. И кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом").}...
На днях мы всей компанией катались на велосипедах. Я ехала с ним рядом. Разговор зашёл о жизни, браке, любви и проч.
-- Любили ли вы когда-нибудь? -- вдруг спросил он.
Неужели я так сразу, просто, в болтовне скажу ему то, в чём себе едва смею признаваться?
-- Никогда, -- смело солгала я.
-- Сколько вам лет?
-- На днях исполнилось двадцать шесть...
-- Не может быть! -- воскликнул он, поражённый.
-- Отчего же нет? -- продолжала я лгать и крепче нажала педали... Мы выезжали из лесу, и дорога шла как раз под гору. Велосипед покатился со страшной быстротой. А когда он догнал, наконец, меня, я уже сидела внизу на поляне в обществе остальных спутников, и разговор перешёл на другие темы.
Свободное копирование
