24 мая, пятница.
В одиннадцать часов утра Herrmannsen стучался в мою дверь.
-- Войдите.
Он вошёл сияющий. Я знала, что ему доставит удовольствие подробно рассказать об исполненном поручении,-- а мне -- выслушать. Недаром немцы -- народ обстоятельный. Он начал с того, как нашёл конку, как сначала перепутал и не на ту попал, и потом догадался, пересел на другую и т. д. Наконец, как пришёл в Бусико, как его впустили, как он долго ждал в павильоне. "И вот он вышел. Я ему передал ваше письмо, он взял, прочёл, спросил, как вы себя чувствуете, я сказал, что не знаю, -- и потом куда-то ушёл и принёс ответ. Вот".
И Herrmannsen достал из бокового кармана своего сюртука вчетверо сложенный жёлтый листок, на котором было напечатано "Бесплатные консультации" -- там наскоро, его рукой были написаны две строки: "Приходите сегодня вечером, после обеда. С уважением, Ленселе".
-- Знаете, мадмуазель,-- прибавил честный немец, -- он мне показался красивым и серьёзным малым.
Так он красив? А ведь, в самом деле, я ещё до сих пор не успела рассмотреть его лицо.
И так же добросовестно ответила немцу:
-- Да? А я и не замечала; каждую нашу встречу я находилась в таком состоянии, что и глаз не могла поднять. -- И я от всей души благодарила милого юношу.
В восемь часов я одевалась, чтобы ехать в Бусико. Наступающее лето заставило расстаться с траурным платьем, и вместо чёрного корсажа я купила несколько белых. Большая белая шляпа а la Bergere... Впервые в жизни я одевалась с удовольствием: зеркало отражало прелестную молодую женщину, которая счастливо улыбалась мне...
Мне казалось, что электрический трамвай идёт медленно... и ещё пришлось ждать бесконечные десять минут у вокзала Монпарнас, так как трамвай оказался переполненным...
Вот наконец -- улица Лекурб... а там немного дальше Бусико... Опять неизбежный вопрос консьержа:
-- К кому вы, мадмуазель?
-- К мсье Ленселе.
-- Первый этаж, направо.
Перед тем как позвонить, я посмотрела на маленькую аспидную доску, на рамке которой черными буквами напечатано "interne de garde" {Старший субординатор (франц.).}, а на доске мелом написано было: Lencelet.
Так вот отчего он бывает здесь по пятницам, значит, это его дежурство.
Я позвонила. Горничная отворила дверь.
-- Мсье Ленселе просил Вас немного подождать, -- сказала она, вводя меня в библиотеку.
Дверь соседней комнаты тотчас же отворилась, и из неё вышел Ленселе.
-- Здравствуйте, мадмуазель... прошу вас подождать в моей комнате... Мы сейчас обедаем... <...>
Мы прошли в его комнату. Он зажёг электричество. Окно было открыто, и поток майского воздуха лился в комнату.
-- Извините, что я вас оставлю. Так вот, почитайте пока, а если хотите -- вот и медицинские книги. Я скоро вернусь.
И он быстро ушёл.
Оставшись одна, я с любопытством осмотрелась. Дверца зеркального шкафа была приотворена. Я заглянула туда: толстые книги в красивых переплётах стоят там... Ни вещей, ни платья -- ничего! Как странно... Туалетный стол -- пустой. Чем больше вглядывалась я в обстановку комнаты, тем более она производила впечатление чего-то двойственного -- точно она служила каким-то временным пребыванием. Письменный стол был буквально завален книгами на французском и немецком языках с массою рисунков... среди них валялась пачка запылённых визитных карточек. Я взяла и прочла: "Е. Ленселе. Старший субординатор, ул. Брезен, 5"
Так вот оно что! значит, он живёт не здесь, а где-то в городе.
Ящик письменного стола был не вполне задвинут: в нём лежала масса всяких бумажек, писем...
Я плотно задвинула ящик и рассеянно перелистывала толстый медицинский том. Из книги выпала закладка -- узенький клочок бумаги, вырванный из тетради -- как мне сначала показалось.
Я подняла его, чтобы вложить обратно на место, и вдруг нечаянно прочла: "pas trouvee chez moi" {Ненадолго отлучилась (франц.).}...
Письмо от женщины!
И только тут заметила я, что клочок бумаги был элегантной голубой узенькой карточкой с золотым обрезом, такой узкой и длинной формы, какой я ещё не видала.
Так вот как...
Я вертела в руке бумажку. Взглянула ещё раз... какой неразборчивый почерк! только и видно, что, "ненадолго отлучилась..." -- должно быть извинение, что не застал её дома. Вверху стояло число: 2 февраля 1900...
Мне стало стыдно, что я нечаянно прочла хоть одну фразу из чужого письма. Но чёрт бы побрал эти модные бумажки, похожие скорее на клочки, чем на письма. Знай я, что это письмо -- никогда бы в руки не взяла. Хорош тоже и он -- употребляет женские письма на закладки своих книг...
Я села у стола и взяла "Frau Sorge" {Роман Германа Зудермана (1857--1928), "Госпожа Забота" (1887).}.
Как хорошо в этой уютной, светлой комнате! Уже одно то, что я в ней была, действовало на меня успокоительно. Я читала "Frau Sorge" уже давно, и знаю, что в конце есть прелестная сказка. Но не успела начать её, как вернулся Ленселе.
-- Много ли Вы успели прочесть? Приношу извинения -- сегодня мы задержались с обедом...
Я подумала, что он мог бы и поторопиться, но часы обеда и завтрака священны для каждого француза, и сократить их нельзя. И из вежливости, вслух, отвечала:
-- Ничего страшного... И потом, я ненадолго...
-- Нет--нет, сегодня я не занят... у нас есть время до десяти часов... Я обещал Вам книгу -- сейчас принесу...
Он вернулся через несколько минут с толстым томом.
-- Я был в большом затруднении, у нас в библиотеке нет таких книг -- и притом я не знаю, в чём дело.
-- Да я и сама не знаю; воспитатель брата наотрез отказался сказать, чем был болен брат...
-- Удивляюсь. Отчего он не мог сказать -- вот предрассудки-то! -- говорил он и сел напротив, перелистывая книгу. -- Видите ли, я не знаю, вряд ли эта книга будет вам полезна. Вы ничего не поймёте.
-- О нет, нет -- пойму! Ведь понимают же медички, -- живо возразила я.
-- Как хотите. Вот, тут говорится о болезнях мужских половых органов, о влиянии этих заболеваний на нервную систему...
Он говорил, а я смотрела на него. Свет лампы ярко освещал его голову. Тонкие, правильные черты лица. Тёмные, изящные брови казались почти чёрными, и голубые глаза с длинными пушистыми ресницами смотрели серьёзно и внимательно сквозь стёкла пенсне. Чёрная бархатная шапочка интерна очень шла к нему. Это была красивая, изящная голова, какой я ещё никогда не видала...
Я слушала, и смотрела, и переживала чудные минуты...
Человек, который сделал мне столько добра, -- так хорош, так симпатичен... в эту минуту он мне казался совершенством, в котором так гармонично сливались красота души с красотой внешней; и это сознание доставляло такое глубокое, такое невыразимое наслаждение, что все существо мое, казалось, жило какою-то новою жизнью...
Да, немец был прав...
-- Но вряд ли это даст вам что-нибудь. К тому же, если вы даже и узнали кое-что из этой книги, -- всё равно вы теперь от него далеко, всё равно не можете ничего сделать. Сосредоточьте лучше своё внимание на том, что сейчас непосредственно важно для вас самой. Помните, что у вас впереди есть цель, которую вы должны достигнуть... Занимайтесь, готовьтесь к экзамену...
-- Но я так устала... мне кажется, что я совершенно ни к чему не способна -- памяти нет.
-- Это вам только так кажется. Вы просто на время потеряли волю, а память восстановится опять, за это нечего бояться. Поддерживать в самой себе упадок духа, уныние -- совершенно бесполезно, это убивает вас. Вы должны овладеть собой; помните, что вы человек интеллигентный, что ваша работа может быть полезной для женщин.
Говори он так целую вечность -- я всё слушала бы... Слова его поддерживали, оживляли меня...
И я вспомнила его совет выйти замуж, и как в Москве представился случай, -- и мне захотелось рассказать ему об этом.
-- С вашей стороны вполне естественно было уехать, если молодой человек вам не нравился. Выходить замуж нужно не иначе, как по взаимной любви или симпатии!!
-- По любви! Но я знаю, что такое любовь! Читали вы у Шопенгауэра в "Мир как воля и представление" главу "Метафизика половой любви"?
-- Да.
-- Ну так вот, там верное представление о любви... Вот что это такое, как я смотрю на неё, -- это мираж, обман и больше ничего, -- сказала я с отчаянием, чувствуя, как вновь зашевелились в душе ужасные воспоминания о браке сестры...
-- Ну, не совсем... -- примирительно возразил он.
Мне захотелось узнать, как он смотрит на брак.
-- И потом -- замужество! С человеком, который вдоволь пользовался молодостью -- с таким ещё рискуешь быть обманутой... А я этого не допускаю в браке...
-- Я также.
-- Выйдя замуж, -- по вашим законам -- женщина окончательно теряет право над своей личностью. Её имущество принадлежит мужу. Это возмутительно, это несправедливо!
-- А я нахожу, что вполне справедливо. Деньги заработаны не женщиной, приданое даёт ей отец, -- значит, естественно, что не она может ими распоряжаться, а муж.
Мне стало больно... Зачем он так говорит? Я не выдержала и с упреком возразила:
-- И не стыдно вам так рассуждать? Да разве можно насильно учреждать опеку над взрослым человеком? Вам важен не факт происхождения состояния, а в данном случае способность распоряжаться им. Неужели женщина, раз она замужем, должна быть на положении ребёнка? У нас в России на этот счёт гораздо справедливее: имущества мужа и жены разделены...
-- Я не знаю, как у вас, в России... но наша, французская женщина, в среднем -- стоит неизмеримо ниже мужчины... и в настоящее время она не может ещё требовать правоспособности в браке. Посмотрите на наши лицеи -- они пусты, туда отдают своих дочерей только чиновники.
О, зачем он так говорит! Ведь это же грубо, несправедливо, узко, эгоистично.
И главное, -- он так говорит!
Но стрелка показывала без четверти десять. Надо было уходить. <...>
Мы стояли на крыльце. Теплая майская ночь спустилась над Парижем, и в её тишине, среди наступившего безмолвия ночи, как-то особенно безотрадно прозвучали слова молодого скептика, точно подавляемого тяжестью собственного убеждения, что он -- прах на земле...
Я опустила голову... и задумалась...
-- Мне пора, мадмуазель, -- тихо сказал он.
-- В самом деле! Извините, я вас задерживаю. И, простившись с ним, потихоньку пошла по тротуару, не зная, на какой трамвай сесть. Было темно, и я забыла направление. На углу стояла группа в ожидании трамвая. Я присоединилась к ней.
Вскоре господин в пенсне и в цилиндре подошёл ко мне.
-- Извините, мадмуазель... Вы здесь дожидаетесь трамвая? -- Это был он, уже переодетый. Я подумала: очевидно, он носит цилиндр потому, что знает, как это к нему идёт.
-- Я узнал вас по белой шляпе. Вы здесь дожидаетесь трамвая?
-- Да.
-- Это не ваш. Надо пройти дальше метров триста. Я вас провожу. Я иду в Mont-Rouge, к одному из своих друзей, который болен.
Он дождался, пока подошёл мой трамвай, посадил меня и скрылся в тёмной пустынной улице... А я -- поехала домой в каком-то странном настроении, которое поглощало меня всю... <...>
Свободное копирование
