14 марта.
И поехала. Та же важная сиделка сообщила, что его тут уж больше нет, он переведён в новый госпиталь Бусико.
Я вспомнила, что читала в газетах об его открытии первого марта.
Сиделка любезно рассказала, как туда ехать. От моста Аустерлица до моста Мирабо -- больше часу пришлось ехать по Сене.
Улица тиха и пустынна. Точно не в Париже. От набережной до госпиталя расстояние довольно значительное.
В новом здании всё блестело чистотою: и ложа консьержа, и двери, и стёкла, и каменные плиты коридора. Внутри, среди сада, были разбросаны небольшие кирпичные павильоны, а вдали -- на колонне -- виднелся белый мраморный бюст госпожи Бусико, <...> на средства которой выстроен этот госпиталь.
-- Мсье Ленселе?
-- Второй павильон направо.
Я вошла в небольшой коридор и села на деревянную скамейку. Длинная траурная вуаль, спускаясь на лицо, -- по здешнему обычаю, -- закрывала меня всю.
-- Вам кого? -- спросил какой-то субъект в больничном костюме. И на мой ответ услужливо сказал: "Сейчас, сейчас...". И исчез.
Под гнётом самых тяжёлых мыслей я сидела, опустив голову и не глядя никуда...
-- Добрый день, мадмуазель... как Вы себя чувствуете? Вы потеряли кого-то из близких? -- с участием спросил меня знакомый голос. Я встала.
-- Да, мсье.
-- Вы не могли бы чуть-чуть подождать? Я тотчас к Вам вернусь.
-- Да, мсье.
Ему, очевидно, надо было кончить обход палат... Через четверть часа он вернулся.
-- Что случилось? Кто у вас умер? -- спросил он, жестом приглашая меня следовать за ним.
-- Бабушка. Я назначена душеприказчицей по духовному завещанию, и надо ехать...
-- Она и Вам что-нибудь оставила? -- спросил он, отворяя дверь.
Подобный вопрос покоробил меня, как ни была я расстроена.
А для него, очевидно, это было так просто и естественно -- задать подобный вопрос.
-- Мне об этом ничего неизвестно, -- ответила я тоном полнейшего безразличия.
-- Пойдёмте за мною наверх... по каменной лестнице.
И там всё так же блестело, -- стены коридора, двери, их ручки. Он отворил одну из комнат, где стояла только складная кровать, в углу сложенный матрац. Очевидно, только что отстроенный госпиталь был ещё не весь окончательно устроен. Он пододвинул мой стул, сам сел на подоконник.
-- Вы были больны?
-- Когда получила письмо с этим известием...
-- Вы потеряли сознание?
-- Не помню, что со мною было...
-- И с тех пор вы чувствуете себя хуже?
-- Мне надо ехать в Россию, -- сказала я, из всех сил стараясь овладеть собой и говорить внятно. Но это не удалось, рыдания подступили к горлу, и я замолчала.
-- Не можете? почему?
-- Опять быть там... в своей семье... я не могу. Не знаю, что делать.
-- Послушайте, мадмуазель, что я могу сделать для Вас? Вы свободны сегодня вечером? В восемь часов?
-- Да, мсье.
-- Приходите сюда. <...>
Я поехала к себе домой. И ровно в восемь часов была уже на бульваре Пор-Рояль. Трамвай Сен-Жермен де Пре был переполнен. Пришлось ждать. На этот раз ехала недолго, -- сравнительно с пароходом -- минут через двадцать была уже на улице Лекурб. <...>
Дверь открыла горничная, такая же чистенькая, свеженькая, как и весь госпиталь.
-- Мсье Ленселе?
-- Он сейчас выйдет.
И действительно, он тотчас же вошёл в коридор.
-- Добрый вечер, мадмуазель. Пойдёмте за мной.
Я пошла за ним по тёмному коридору; он отворил дверь, нажал в стене одну электрическую кнопку, другую... мягкий свет лампочек под зелеными абажурами озарил небольшую комнату со светлыми обоями и мебелью из жёлтого дерева. Два стола с книгами -- вдоль стены и посредине комнаты. Неизбежный armoire a glace {Зеркальный шкаф (франц.).}, к которому я до сих пор не могу привыкнуть -- он всё кажется мне принадлежностью дамской спальни, а уж никак не комнаты мужчины. А тут ещё был и туалетный столик, тоже с зеркалом.
Топился камин.
-- Садитесь здесь, -- сказал он, подвигая кресло к огню, а сам стал подкладывать дрова в камин.
Я села, держась, по обыкновению, чрезвычайно прямо, в длинном траурном платье, длинная креповая вуаль, спускаясь на лицо, скрывала совершенно и его выражение и следы слёз. Мне стало вдруг как-то хорошо... Не хотелось ни двигаться, ни говорить. Эта светлая уютная комната, кругом тишина. Дрова весело трещали в камине, и приятная теплота разливалась по всему телу... Я точно отдыхала после какого-то длинного, трудного пути и молчала, неподвижно сидя в кресле. И мне не хотелось отвечать на его вопрос.
-- Итак, вы опять расстроены и не знаете, что делать?
-- Не могу я ехать... слишком ужасно... дома... там... опять... Мой голос был спокоен и ровен. Или я очень устала, или просто нервы упали -- не знаю.
-- Вам необходимо ехать?
-- Да, я назначена душеприказчицей по духовному завещанию. Я так люблю бабушку, надо исполнить её последнюю волю, а всё-таки не могу решиться -- как вспомню, что ждёт там меня.
Я чувствовала себя в эту минуту такой слабой, бессильной, и мне стало стыдно и захотелось сказать ему, что я не всегда была такая.
-- Вы не думайте, впрочем, что я перед ними показываю такую слабость. Я из гордости всегда скрываю ото всех свои страдания, всегда притворяюсь весёлой и оживлённой... но зато эта комедия отнимает у меня последние силы.
Он помолчал несколько времени, как бы соображая что-то.
-- Ну что же, отправляйтесь в Россию и делайте, что велит Вам долг, -- сказал он вдруг повелительным, не допускавшим возражения тоном.
Я удивилась, но не рассердилась. Мне даже было приятно, что он так говорит. Я, никому ещё не подчинявшаяся, -- чувствовала, что послушаюсь его... И мне было приятно это послушание как контраст, как нечто новое, до сих пор чуждое моей самостоятельной натуре...
-- И знаете ли, что я вам скажу, мадмуазель, -- какая-то грустная нотка послышалась в его голосе. -- В Евангелии прекрасно сказано: "violenti rapiunt illud" {А diebus autem Iohannis Baptistae usque nunc regnum caelorum vim patitur et violenti rapiunt illud (Vulgatae, Matthew.ll:12); в русском переводе: "От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берётся, и употребляющие усилие восхищают его" (Матфей, 11:12).}... то есть, это удел сильных. Надо уметь бороться и многое выносить в этой жизни. Будьте добры с людьми, не показывайте им своего страдания... они всё равно не поймут вас. -- Я дам вам ещё один совет -- выходите замуж. Вы слишком одиноки. Мужчина не может жить один, а женщина тем более...
-- Выйти замуж! -- вскричала я, возмущённая таким неожиданным советом.
-- Почему бы и нет? Мужчина -- вовсе не враг. Совместная жизнь с положительным человеком облегчит вас: общие интересы, взаимная поддержка много значит в этой жизни. И, когда вы встретите такого человека, который понравится вам, -- будьте осторожны, не говорите ему, что вы его любите, а ждите, пока он сам вам скажет. Надо быть осторожной...
-- Я не хочу замуж, -- упрямо возразила я.
-- Напрасно. Так лучше для вас. Повторяю, вы не созданы, чтобы жить одна... Вы где предполагаете жить по окончании курса? остаться здесь или в России?
-- Конечно, в России.
-- Так вот, и не надо вам терять связи с родиной. Непременно поезжайте... быть может, там вы встретите подходящего человека. Не падайте духом, будьте спокойны, горды перед людьми. Когда вернётесь, приходите ко мне сказать, как себя чувствуете.
Я взглянула на часы: стрелка подходила к половине одиннадцатого.
-- Мне пора ехать... Благодарю вас... Я... поеду в Россию.
Он проводил меня до ворот и, проходя мимо ложи консьержа, крикнул:
-- До свидания! Счастливого пути!
Дверь отворилась и закрылась за мною. Я пошла по тихой, пустынной улице успокоенная и немного озадаченная его неожиданным советом. Выйти замуж!
Как это ни странно может казаться, но я об этом ни разу не думала. Выйти замуж! Это значит полюбить. И одно новое соображение впервые пришло мне в голову: а ведь, в самом деле, -- я ещё никогда никого не любила, и меня ещё никто никогда не любил...
Некогда было.
До совершеннолетия я была так занята одною мыслию -- поступить на курсы, вечной борьбой с матерью, отстаивая каждый свой шаг от её самодурства и деспотизма, тщетно стараясь развивать сестёр, направить детские умы братьев к учению. А потом ---- там на курсах -- так была поглощена наукой, книгами, занятиями, занятиями без конца... Выработка миросозерцания, беспрерывные размышления и слёзы с товарками: "зачем живём, как надо жить", умственная жизнь Петербурга -- после провинции, казалось, била ключом и захватывала своим потоком... Было ли тут время думать о любви?
А тут ещё брак сестры. Это тихая, невидимая для посторонних глаз семейная драма, одной из причин которой была я, -- внушили мне такое недоверие, такую злобу к сильной половине рода человеческого, что я на курсах и не старалась попадать в студенческие кружки. Под гнётом сознания своей ошибки я с головой ушла в книги, стараясь забыться. Книги, написанные мужчинами, -- составляли моё избранное мужское общество, да несколько товарок -- женское. И я удивлялась только -- как другие влюбляются, выходят замуж, кокетничают, увлекаются...
Вот была охота! Да стоят ли мужчины того, чтобы мы кокетничали с ними, увлекали их, старались нравиться? И когда другие удивлялись на меня -- я удивлялась на них и пожимала плечами. И вдруг такой совет...
Однако, поздно! А завтра надо рано вставать и начать собираться...
Свободное копирование
