12 декабря.
Пошла в эту Ecole de Medecine.. Спросила консьержа, -- где консультация по нервным болезням?
Тот сказал: в Сальпетриер {Медицинский центр близ Парижа.}, от 9 [до] 11, спросить клинику д-ра Raimond'a. Я посмотрела на часы -- было половина десятого. Можно было надеяться попасть на приём. <...>
Консьерж весьма обстоятельно указал мне омнибус. Я села на бульваре Сен-Жермен, и дорога до Сальпетриера показалась мне бесконечной. <...>
Вот она, эта знаменитая больница...<...>
-- Где клиника доктора Raimond'a? -- спросила я у служащих.
-- Третий дом налево.
Это был маленький, чистенький одноэтажный домик с двумя дверями.
Я отворила наудачу одну из них, вошла... и... остолбенела.
Большая с низким потолком комната была переполнена студентами и студентками. Впереди возвышалась эстрада, а на ней, небрежно развалясь в кресле, сидел, очевидно, один из медицинских богов, окружённый своими жрецами-ассистентами.
Перед ним стоял стул, на нём сидела женщина в трауре и горько плакала; рядом с ней стоял мужчина средних лет, -- очевидно, её муж.
-- Ну-ну, опять слёзы, опять чёрные мысли? -- презрительно-свысока ронял слова профессор, не глядя на больную {Многие реплики разговоров, а также письма, записки и т. п., написанные по-французски, даны Е. Дьяконовой в 3-й части её дневника либо в оригинале, либо с параллельным русским текстом. В нашем издании всё (за исключением некоторых названий и имён) дано в русском переводе.}.
Несчастная женщина молчала, опустив голову и тихо всхлипывая.
-- С самой смерти сына всё так, -- ответил за неё муж. И за свой почтительный ответ был удостоен:
-- Ну-ну?!
Ещё вопрос, ещё ответ мужа, и опять снисходительное: "Ну-ну?"
Опрос больной, очевидно, кончился.
Её свели с эстрады по лесенке; профессор написал рецепт и протянул его мужу. По их уходе -- он стал объяснять студентам болезнь, её симптомы и следствия. То, что он говорил, было, очевидно, умно, очевидно, хорошо, -- но, по-моему, не хватало одного, и самого главного: сострадания к несчастному человеку, -- и своим грубым обращением с больной ученый профессор подавал самый плохой пример своим ученикам.
Бледный, худенький мальчик в сопровождении родителей-рабочих робко взошёл на эстраду и растерянно озирался кругом.
-- Ну-ну, -- а тут что у нас? -- снова раздался снисходительно-повелительный голос знаменитости, которая даже не шевельнулась при появлении больного.
Сердце болезненно замерло и остановилось...
Так неужели же и мне надо взойти на эту эстраду, вынести весь этот допрос перед сотнями любопытных глаз, мне -- и без того измученной жизнью -- перенести ещё всё это унижение своей личности, служить материалом для науки, да ещё с которым обращаются так презрительно??
И эстрада показалась мне эшафотом, а профессор -- палачом.
Взойти на неё добровольно?!
Голова кружилась всё сильнее и сильнее...
-- Мсье... что это...
Стоявший рядом со мной студент, усердно записывавший всё время лекции в тетради, обернулся с недовольным видом.
-- Это демонстрация больных и лекция. Идите в приёмную и ждите своей очереди.
-- А нельзя... иначе?..
-- В клиниках всегда так делается.
Он вовсе не был расположен давать объяснения, профессор читал, и ему надо было записывать. Все стоявшие и сидевшие кругом тоже сосредоточенно записывали каждое слово.
Я вышла из залы, прошла немного вперед и отворила другую дверь.
Небольшая комната, вся заставленная скамейками, на которых сидели больные, ждавшие своей очереди.
Маленькая худенькая женщина в белом холщовом платье и кокетливой чёрной наколке с лентами подошла ко мне.
-- Вы опоздали к приёму, номеров больше не выдают.
Из соседней маленькой комнатки выглянул молодой человек в белой блузе.
-- Когда профессор принимает у себя на дому?
Молодой человек в белом исчез в комнатке; я слышала, как он спросил кого-то, потом вышел снова и посмотрел в записную книжку: "По средам и пятницам".
-- А как зовут этого профессора и как его адрес? -- догадалась я спросить.
-- Dejerine.
-- Сколько платят ему за визит?
-- От 40 до 50 франков.
-- Благодарю, мсье.
Я опять была на дворе, среди этих огромных серых каменных зданий. Отчаяние, холодное, безграничное отчаяние охватило душу...
Что мне оставалось делать? Идти на приём и взойти на этот эшафот... Да ведь тут душа живого человека, всё горе, всё несчастье -- служит материалом, вещью, с которой не церемонятся.
Нет, уж лучше пойду к нему на дом. А где взять 40 франков? Ведь этот господин не сказал, что с учащихся не берут... значит, здесь другие порядки, чем в Петербурге... должно быть, здесь бесплатно только в клиниках... Что же мне делать, что же мне делать?!
Как в тумане, не сознавая ясно, что происходит кругом, шла я домой.
На меня наезжали извозчики, звонила под самым ухом конка.
Я ничего не замечала, точно в первый раз попала на площадь Сен-Мишель.
-- А, это вы, Дьяконова! Здравствуйте и прощайте, некогда, бегу!
Навстречу мне действительно не шла, а бежала Кореневская, единственная студентка-юристка второго курса на всем факультете. Я познакомилась с ней, когда ходила подавать прошение. Весёлая, бойкая, жизнерадостная особа, с типическим лицом поповны.
-- Куда вы?
-- Иду Жанну Шовэн смотреть, -- сегодня присягает.
-- Как?! неужели сегодня!
-- В 12 часов... в газетах было... ну, до свиданья -- бегу, меня знакомые ждут там -- на мосту.
Это была самая животрепещущая для меня новость. С тех пор, как в Палате Депутатов прошёл закон, предоставляющий женщинам право заниматься адвокатурой, -- я всё время жду -- скоро ли будет присягать Жанна Шовэн, первая французская женщина-юрист, доктор прав парижского университета. И вдруг -- она присягает сегодня! А я и не знала! И поэтому удержала Кореневскую.
-- Постойте, погодите минуту, ведь народу будет наверно масса, есть у вас билет?
-- Да, один знакомый адвокат проведёт.
-- А можно попасть без билета?
-- Попробуйте,-- кажется -- трудно.-- Ну, до свиданья!
И Кореневская исчезла в толпе. Этакая эгоистка. Занимает у меня деньги постоянно, а чтобы оказать услугу просто, по-товарищески пригласить пойти с собой -- этого нет.
Я вздохнула и посмотрела на часы. Было половина двенадцатого. В пансионе у нас завтрак -- в двенадцать часов, хозяйка очень аккуратна и терпеть не может, когда опаздывают.
Но присяга Жанны Шовэн стоила завтрака {Е. Дьяконова шутливо перефразирует легендарное изречение Генриха IV "Париж стоит обедни".}, к тому же и есть не хотелось...
Я решила пойти в Palais de Justice. {Дворец Правосудия (франц.).} Публика толпилась у дверей первой палаты, где назначена была присяга. Я с любопытством осматривалась кругом, когда вдруг чья-то рука ласково взяла мою. Сквозь толпу пробиралась ко мне румынка, Бильбеско, красивая блондинка с историко-филологического факультета -- по-здешнему es--lettres.
Я познакомилась с ней на одной из лекций. Это милая, изящная девушка, почти девочка, всегда так ласково заговаривает со мной -- видно, что не прочь познакомиться поближе, да кто-то мешает ей в этом, должно быть, родители. Но всякий раз, как только меня увидит, -- всегда подходит, улыбается: <...>
-- Так и вы пришли посмотреть на присягу Жанны Шовэн? Мы тоже. Позвольте представить вам мою старшую сестру, медичку последнего курса.
Высокая стройная красивая брюнетка, ласково улыбаясь, протянула мне руку.
И вся ещё под впечатлением виденного в больнице, я заговорила с ней о своём состоянии, о том, что не могу работать и проч.
Я смутно чувствовала, что с точки зрения светских приличий поступаю, может быть, не совсем тактично, рассказывая так, сразу о себе. Но какой-то инстинкт подсказывал мне: "говори, говори".
-- Будьте покойны. Я могу вам это устроить. Я дам вам письмо к одному студенту-медику. Он очень хороший врач, и мы с ним дружим. Моя сестра принесёт вам письмо на лекцию.
-- С удовольствием. Приходите послезавтра на литературу Фагэ {Эмиль Фаге (1847--1916) -- французский литературовед и историк общественной мысли, академик.}, амфитеатр Декарт, в половине второго, -- сказала младшая Бильбеско. <...>
На душе стало немного легче. Неожиданное сочувствие точно успокоило меня.
А Жанна Шовэн всё не приходила.
Очевидно, присяга не должна была состояться сегодня. Публика стала расходиться.
Вышли и мы втроём. На улице простились. Сестрам Бильбеско надо было идти вправо, а мне -- влево.
Ох, как устала писать!
И к чему пишу-то, интересно знать. Просто пробуждается старая привычка. К тому же так тяжело, так скверно на душе... не хочется ничего делать...
Ну, и пишешь, точно развлечение какое, благо бумага всё терпит.
Свободное копирование
