Дневник 1867 года - 201

6 ноября 1866

   Это было воскресенье, довольно ясный день; так как в этот день именины Александры Павловны Неупокоевой, то мы обыкновенно, а особенно во времена папы, непременно бывали у нее, даже приходили прямо к обеду и оставались до вечера. В этот день единственный раз в году я бывала у моей матери крестной, так что раз как-то Владимир Александрович[1] заметил, что тут бывает годовщина моим визитам. Скука у нее бывает обыкновенно ужасная, а потому я ходила к ней очень редко. Сегодня я тоже решилась пойти к ней, так как мы ведь ей должны, следовательно, нужно сохранить с нею хорошие отношения. Было эдак часа 2, и я сидела в зале и играла, несмотря на страшный холод, на рояле, и вдруг мама прибежала мне сказать, что приехал Федор Михайлович. Я выбежала поскорей в переднюю и увидела, что он входит в дверь. Он несколько времени стоял у двери, не зная, как быть, потому что ка[за]чка не заметил. (Припоминаю теперь, что у меня были на ногах прескверные башмаки, и я быстро побежала их переменить.) Я раскланялась с Федором Михайловичем, и сначала увела его в залу. Когда мы входили в нее, он мне сказал: "Знаете, что я такое сделал?"

   - Что такое? - спросила я.

   - Да я вот был у вас в четверг, да и сегодня приехал.

   - Ну, это решительно ничего, - отвечала я, - я опять очень рада, что вы приехали.

   - Но ведь это неловко, бывать так часто, что из того можно много вывести.

   Я отвечала, что мы люди простые и это решительно ничего не может значить в глазах наших. В зале было уж слишком холодно, чтобы сидеть, мы просили его в столовую и там мы уселись, я у окна, закутавшись в башлык, а он у стола. Хотя я несколько обрадовалась его приходу, но не знаю почему, меня это просто смутило, и я решительно не знала, что такое говорить с ним, как его занять. (Вообще надо заметить, что я почти совсем не умею разговаривать днем, вечером у меня всегда является большая живость и большое желание разговаривать.) Так у нас очень не вязался разговор и, как мне казалось, я ему в этот день решительно не нравилась, и это очень возможно, потому что я была страшно неловка и страшно как-то путалась в разговорах. Между прочим, он мне сказал, что нам с ним непременно следует опять начать писать, я отвечала, что я еще решительно не знаю, позволит ли Ольхин мне принять эту работу[2], так как он ее мне доставил. Тот отвечал, что ведь это скорее зависит от него, потому что если он уж привык ко мне, то зачем переменять, но что совсем другое дело, если я сама того не хочу, тогда нечего и говорить. Потом он мне сказал, что он говорил с одной дамой и спросил ее, что значит, если девушка нарочно постаралась сделать так, чтобы другая не могла прийти, дама отвечала, что это доказывает, что мне был дорог он и что вообще это очень много значит. Потом рассказал, что когда рассказал Милюкову, что был у нас, то Милюков сказал: "Ну, вот видите: значит, вы должны быть мне благодарны, что вы с нею познакомились, вот вы теперь к ним и ездите". Но, как я уже сказала, разговор наш очень не вязался, я ему, видимо, в этот день не нравилась. В комнате у нас было страшно холодно, и он это сильно ощущал. Когда он меня спросил, как я думаю провести этот день, я отвечала, что должна отправиться сегодня на обед к моей родственнице, спросил, в какую сторону и когда узнал, что в Коломну, то предложил меня довезти. Сначала мне не хотелось ехать с ним, потому что, что могли сказать наши жильцы, но потом, чтобы как-нибудь переменить его о мне мнение, я согласилась; он предложил мне одеться, и я просила его выбрать, какое мне надеть платье, потом довольно быстро оделась и вышла к нему, а он все ходил по комнате и повторял: "Как у вас холодно, как у вас холодно".

   Наконец, мы распрощались с мамой и вышли. Он и на этот раз взял извозчика, должно быть, на все время. Это ему очень дорого стоило, потому что извозчик был рысак и стоил, кажется, полтора или два рубля. Мы сели, и лошадь очень быстро помчалась. Когда мы проехали наш переулок, Феде вздумалось поддержать меня, хотя мне это было и не совсем приятно, потому что он несколько раз меня сильно к себе притянул. Дорогой он расспрашивал, что со мной, что я такая нелюбезная и сумрачная, и все прячусь в башлык. Он мне говорил, что все утро сегодня думал, ехать ли ко мне или нет, решил, что ехать ужасно рано и неловко, что решительно не поедет, вышел из дому с твердым намерением не быть у нас, но выйдя, тотчас нанял извозчика и приехал к нам. Я отвечала, что очень хорошо это сделал. Когда мы проезжали Песками, то Федя мне говорил, что никогда еще не бывал в этих местах; и сказал, что тут где-то недалеко живет Краевский, я отвечала, что Краевский живет вот в этой улице.

   "И все-то она знает", - говорил он, прижимая меня к себе. Мне, наконец, сделалось несколько досадно на него, и я ему сказала, что пусть он меня не придерживает, потому что я, вероятно, не свалюсь. Это его ужасно {Фраза вычеркнута.}. Мне вовсе не хотелось, чтобы у нас были с ним короткие отношения, тем более, что если бы мне потом пришлось ходить к нему писать, то всего лучше было бы сохранить прежние чрезвычайно строгие и почтительные отношения, в которые я с первого раза поставила. Слова мои его ужасно обидели, он быстро выдернул свою руку и отвернулся от меня. Я, желая переменить разговор, сказала ему, что вот дом Краевского, но он ничего не отвечал, а говорил, что желал бы, чтобы я вывалилась из саней за мое упорство. Потом он был опять ласков со мной и спросил, как меня зовут уменьшительным именем, когда я сказала, то он отвечал, что имя Анна ему не нравится, а что он когда-нибудь будет меня называть Аня, Анечка. Потом он меня опять просил непременно прийти к нему во вторник, сначала я не хотела, но так как мне вовсе не хотелось, чтобы он снова так неожиданно приехал, как в этот раз, и так как у него дома я чувствовала себя гораздо свободней, чем у нас, как-то легче говорилось, то я ему и обещала, он меня довез до Кокушкина моста и хотел везти дальше, но я просила меня высадить и не согласилась, чтобы он меня проводил до Александры Павловны. На мосту мы простились, он очень страстно, и просил меня дать честное слово, что я непременно приеду к нему во вторник. Так мы расстались.

   Я пошла пешком к Александре и по дороге зашла в кондитерскую, где съела несколько пирожков, потому что была очень голодна, а на обед я не рассчитывала; здесь же купила пирог для подарка ей. Наконец, когда я пришла к ее дверям, я несколько времени стояла и звонила, но все безуспешно и, вероятно, потеряла бы так очень много времени, если бы на мое счастье не пришла Лиза и [резко не?] дернула за звонок, и нам отворили. Мы застали гостей за обедом, но Александра была так нелюбезна ко мне и к Лизе, что даже не спросила, обедали ли мы или нет, и указала на темную комнату, прося там подождать, пока обед кончится. Меня, право, это обидело, теперь я знаю, что она наверно так со мной не поступит, но тогда это было возможно сделать, ведь я бедный и обязанный ей человек, так почему же и не поступить хотя бы даже неделикатно. После обеда я говорила несколько времени с Анной Александровной, которую видела в первый раз после ее приезда в Петербург, с Павлом Александровичем и его женой. За мной особенно приволокнулся Николай Петрович, который уселся около меня и загородил дверь, говорил он со мной очень много, но потом сказал Анне Федоровне, что никакой Анны Григорьевны у Неупокоевой не было, так он хорошо меня по[мнил]. Александра Павловна удостоила меня своими вопросами о стенографии и о Феде. Впрочем, я недолго просидела у нее, была бы честь отдана, и потом эдак в 7 объявила ей, что мне пора домой; так как мне идти домой было далеко, то поэтому меня удерживать и не стали. и я очень рада была этому, потихоньку отправилась домой, все хотела нанять извозчика, но все откладывала и только наняла у нас на Песках санки за 10 копеек и явилась домой к маме, которая была мне очень рада. Сниткины мне рассказывали, что Александра Павловна ужасно удивилась, как это мне не страшно ехать одной домой, а Маша отвечала, что она не только не поедет, а даже преспокойно пешком продерет и ей это ничего.

   Дома мне было очень тоскливо, мне казалось, что или я ему совершенно теперь не нравлюсь или все-таки у нас будет свадьба. Вообще на меня этот день произвел ужасно тягостное впечатление, хотя я теперь все-таки припоминаю его с нео[быкновенны]м удовольствием.