Вторник, 29/17 <октября>
День сегодня великолепный, решительно лето, так что так и тянет на воздух, я пошла несколько прогуляться, но на почту сама не заходила, чтобы иметь возможность зайти после 5 часов. Федя утром по обыкновению писал, а я что-то делала, кажется, стирала, не помню хорошенько. День для меня был ужасно какой скучный, потому что я решительно не знала, чем мы будем жить завтра.Идти с моей кружевной мантильей мне бог знает как не хотелось; во-первых, она, может быть, даже ее бы и не взяла, а во-вторых, это так для меня тяжело, так невыносимо тяжело, что я готова была просто не обедать, только бы не ходить и не унижаться перед ними. К тому же, у меня всегда есть боязнь, чтобы как-нибудь моя мантилья не пропала, т. е. чтобы ее как-нибудь не подменили, потому я бываю так рада и счастлива, когда мантилья лежит у меня дома. Я просто с ужасом думала о завтрашнем дне, когда мне придется идти закладывать еще раз. У меня было скоплено 4 1/2 франка, я выдумала сказать Феде, что я заложила свой платочек и таким образом получила, чем иметь завтра обед.
Весь остальной день была тоска необыкновенная; сходили обедать, потом пошли на почту, но когда шли, то рассчитали, что решительно нельзя еще ждать от кого-нибудь из них получить, а что, пожалуй, получим какое-нибудь неприятное для нас письмо. Так и случилось, т. а я получила, впрочем не неприятное, а нефранкованное письмо, что при наших очень небольших средствах было не совсем приятно. Федя захотел сейчас узнать, от кого оно, я хотя и видела, что оно от Стоюниной, но мне поэтому вовсе того сказать не хотелось, тем более, что я знала, что ее почерк сходен с почерком известной особы. Федю это очень рассердило и он раскричался на меня; я отстала от него и читала по дороге письмо, он остановился у книжного магазина, и когда я подошла к нему и сказала, что письмо от Стоюниной, он сказал: "Будь она проклята, только вышло 90 с". Меня это ужасно как обидело, я отвечала ему, что если ему так жалко денег, то я пойду продам что-нибудь, отдам ему эти деньги. Меня действительно это ужасно как возмутило; как это ему не стыдно было сказать. Я заметила и прежде, что он как-то всегда нехорошо смотрит, когда приходится платить деньги из-за меня, т. е., например, послать письмо или платить за нефранкованное, что случилось, правда, всего только раза два, не больше. Но тут меня это просто взбесило. Я так мало требую у нас денег, так мало трачу и стараюсь сохранить деньги, а он тут еще смеет бранить моих знакомых и посылать их к черту из-за того только, что ему пришлось заплатить 90 с. Я на него рассердилась, и мы расстались. Я пошла за свечами и кофеем, а он пошел читать. Стоюнина ничего нового не писала, поздравляла меня с дочкой, говорила, что, вероятно, у меня будет Сонечка, просила беречься и говорила, что, может быть, уедет в Варшаву. Мне это будет очень досадно, потому что я еще не успела заплатить 30 рублей, и поэтому она, пожалуй, их потребует теперь от мамы; а мне так бы не хотелось, чтобы беспокоили мою несчастную бедную мамочку, у нее и так слишком много горя, чтобы этим еще ее беспокоить.
Когда Федя воротился из кофейной, то он обнял меня и просил, чтобы я не сердилась на него за его слова, что он это сказал сгоряча, а что тут речь шла вовсе не о деньгах, а о том, что ему очень хотелось поскорее узнать, от кого это письмо, а я ему не так скоро сказала. (Мне кажется, не боялся ли он, что это письмо от той дамы его сердца, а потому и рассердился, когда я ему не скоро сказала.) Я назвала его скупым и мы помирились. Он принес с собой 4 книги "Былое и думы", которые получил от Огарева. Тут он познакомился с каким-то господином Спиридовым, которого я очень не люблю, хотя видела не больше двух раз на улице, но терпеть не могу его физиономии. Ходили немного гулять, а пришли, и я начала читать книгу. Как нарочно запечатан конверт известной печатью с маминым {Может быть: моим.} именем; Федя рассматривал конверт. Рука ему, кажется, показалась знакомой и долго тоже смотрел и на печать; очевидно у него было подозрение, что письмо именно от дамы, с которой он в ссоре.
Свободное копирование
