Суббота, 26/14 <октября>
Встала довольно рано, но не разбудила Федю, а начала писать письмо к Сонечке и к Вере Михайловне, и оба письма кончила. Я была так рада, что могу, наконец, послать к ним, мне ужасно совестно, что я так долго не писала, у меня при каждом посылаемом письме точно с плеч гора сваливается, так я бываю рада, что кому-нибудь отвечу. Теперь мне остается написать: Николаю Михайловичу, Александре Михайловне, Александру Павловичу, Кашиным, двум Милюковым, Андреевой и Никифоровой. Это еще целая тьма писем, но мне вовсе не лень написать, а главная остановка за деньгами; денег у нас теперь нет, чтобы послать им, но лишь только какие-нибудь деньги будут, непременно нужно все это сделать. Нужно бы было мне и бедной Маше написать письмо, особенно после ее несчастья, а все из-за недостатка денег не пишу к ней.
Федя сегодня пошел в баню, а я отнесла на почту, взяли, несмотря на то, что дала два письма, только за одно письмо, т. е. 75 с. Потом сходила я и купила свечку, и по дороге отдала починить мой зонтик, у которого отвалилась верхушка; спросили 60 с. и сказали прийти вечером в 5 часов, он будет уж готов. Когда я пришла домой, Федя был уже дома. Он очень весел и помолодел на 10 лет после бани. Он жалуется, что ванна очень узкая и комната была холодная, так что он чуть было не простудился. Какое это все здесь скверное устройство.
Ходили обедать, ели опять хорошо, потом Федя пошел читать, а я домой. Здесь очень долго говорила с нашими старушками. Они как-то меня спросили, спрашивала ли я у кого-нибудь совета, я отвечала, что была у M-me Renard. Они просто ужаснулись и объявили, что это ужасная женщина. Я спросила, отчего они так о ней говорят. Они мне отвечали, что эту госпожу даже они выгнали из города, потому что она отравляет детей, т. е. случилось, что какой-то господин, желая избавиться от своей любовницы и ребенка, дал ей какого-то лекарства этой госпожи Ренард, а она дала потихоньку этой девушке, так что та, несчастная, умерла. Когда у нее был суд, ее выгнали из города, но потом она как-то сумела пробраться опять и завести дом здоровья. Мне было ужасно неприятно, что моя Сонечка или Маша чуть было не попались в руки к убийце, что это прикасание к ребенку было сделано такою подлой и мерзкой женщиной. Она мне посоветовала взять какую-нибудь другую госпожу, но теперь мне покамест еще не надо, а потом, бог знает, может быть, мы даже отсюда и уедем куда-нибудь, ведь это еще неизвестно, ах, если бы нам куда-нибудь, право, отсюда уехать, ведь этот климат просто убивает бедного моего Федю.
Он пришел часу в 6-м, и мы отправились гулять, но он сегодня был такой необыкновенно скучный, право, он так здесь грустит, просто ужас, мне его бывает ужасно жаль. Гуляли мы молча, я не люблю прерывать его, когда он о чем-нибудь думает, потом он много говорил, что так жить нельзя, что тут просто с одной тоски умрешь. Пришли домой, он сел писать, а я легла полежать, да и заснула; разбудил он меня уж к чаю, но мне до такой степени хотелось еще немного поспать, просто я не знала, как мне оторваться от подушки. Федя все со мной разговаривал и просил, чтобы я встала; я, наконец кое-как проснулась, напилась чаю (наш чай производит на меня всегда удивительно нехорошее влияние, именно как-то волнует меня и давит грудь, надо будет, вероятно, переменить и брать чай где-нибудь в другом месте) и потом несколько времени писала в своем дневнике. Потом легла на постель, думала о своем будущем ребенке, мне сегодня почему-то начало казаться, что у нас будет непременно Миша, а не Сонечка, но кто бы ни был, я буду ужасно как рада. Старушки наши сказали, что у меня будет сын швейцарец; не дай-то бог, уж пусть будет русский, я лучше русских никого и не знаю. Когда я лежала, Федя все на меня поглядывал и очень ласково спрашивал, не сплю ли я. Он подходил несколько раз и говорил мне, что я такая скучная, что ему бывает иногда ужасно жаль меня, нет у меня ни нарядов, ни костюма, ничего нет, у бедной. Я отвечала, что за то только меня вовсе не следует жалеть, что это все пустяки; говорил, что я сделалась какая-то мечтательница, жена-мечтательница у него. Потом говорил: "А у нас какой-то большой стал пузинишко", это про Сонечку, я отвечала, что у нас пузинишко еще больше будет. Потом в 12 часов я легла, но заснуть довольно долго не могла, все ворочалась. Федя просил меня, чтобы не будить меня, потому что иначе я опять долго не засну, но я отвечала, что лучше мне не спать целую ночь, чем не проститься с ним. Он был ужасно ласков со мной. Я ему сказала, что сейчас видела сон, что мы с тобой поссорились, он же отвечал, что только что молился, чтобы бог дал ему сделать меня счастливой, [принеся] мне помощь сделать меня лучше; потом просил любить его, потому что ведь ему недолго со мной пожить. Я отвечала, что это вздор, а что проживет он еще до Сонечкиной свадьбы. Тут мы начали представлять, каким он тогда будет старичком, старичком страшно белым и разговорчивым, но так как памяти к этому времени у него окончательно не будет, то он будет как-то заговариваться. Сонечка про него будет говорить: "Папаша чудный человек, но он ужасно скучно рассказывает". Тут Федя принялся рассказывать, как что-то такое было в Женеве, в какой-то улице, на какой-то реке, все забывал названия, и, наконец, решил, что это, может быть, было и не в Женеве. Вообще долго рассказывал, а ничего не рассказал. Другие, еще не знающие его люди, уважающие его как литератора, начинают его слушать, но с намерением, нельзя ли точно записать, и будут за то ужасно как наказаны, потому что Федя начинает говорить ужасно долго, а ничего не скажет. Мы ужасно этому смеялись и легли спать очень дружно. Федя меня упрашивает, что если что со мной будет, то непременно разбудить его, потому что иначе он будет беспокоиться, что для него встать для меня будет радость, истинное счастье. Я отвечала, что непременно, если что случится, то разбужу его. Федя сегодня вечером говорил, что ему будет ужасно как жаль, если его девочка, его Сонечка, будет нехороша собой. Если это будет мальчик, то это еще ничего, а если девочка некрасивая, так это так нехорошо. Он желает лучше, чтобы Сонечка была похожа на меня: "Но ты мила и у тебя чрезвычайно доброе лицо, но ты далеко не красавица". Я отвечала, что ничего, что дочка {Может быть: девочка.} у нас будет вовсе нехороша, что у нее будет чрезвычайно умное и доброе лицо, что похожа она будет на Федю непременно, его же глаза, его лоб умный, его добрая улыбка. В самом деле, я себе представляю, что Сонечка будет похожа на Федю, т. е. с черными глазками, одним небольшим, и с белокурыми волосами; правда, она не должна быть, чтобы была хороша, но миловидная будет непременно; если у нее будет золотуха, то я стану ее непременно лечить и к тому времени, когда она подрастет, она будет очень здоровый ребенок. Я в этом уверена.
Свободное копирование
