Фото: Джейн Торвилл — Кристофер Дин. Когда смотришь на таких танцоров, как они, становится грустно, что спортивный век короток.
Я бы могла много, с подробностями рассказать о нашей сборной — о команде в целом и о каждом из ребят. Объяснила бы, почему считаю Ирину Роднину великой фигуристкой, что за человек Сергей Четверухин. Помню, как-то наблюдая за выступлением Гржибовской, я заметила: «Ну вот, ни одного прыжка прыгнуть не может!» И Сережа, который стоял рядом со мной,- сказал: «Мила, ты что?! Можно подумать, ты рада». В моей реакции проступило чувство превосходства. И Четверухин об этом догадался. Я и сейчас испытываю острый укол стыда при воспоминании об этом, хотя столько воды утекло, и какие только душевные муки не забылись. Но этот эпизод еще и штрих к личности Сережи Четверухина...
Как ни странно выглядит эта ассоциация, но, заговорив о товарищеской защите и красоте души, я мыслью обратилась к моей помощнице по ГИТИСу, с которой работаю в очень тесном контакте, Людмиле Тажировой. Отделение, где готовят хореографов-постановщиков для фигурного катания,— и мука моя, и радость, и гордость, и ноша, иногда непосильная. Да, наверное, я ее и не осилила, если бы мы не были вдвоем. Людмила Тажирова — третья фигуристка (после Чайковской и меня), закончившая ГИТИС. С ней мы и «пробивали» наше отделение.
Это теперь легко сказать — «отделение фигурного катания», когда оно уже существует. Но когда его не было, даже заикнуться об этом было страшно. ГИТИС — множество кафедр, отделений, факультетов, актеры, режиссеры, театроведы... И надо было суметь аргументированно, кратко, четко, на разных уровнях доказать, что фигурное катание тоже в профиле ГИТИСа. Но то же самое фигурное катание так часто и так далеко «увозило» меня от института и наших «пробивных» дел, что самый тяжкий, организационный период лег на плечи Людмилы Тажировой. И об этом человеке я могу много рассказывать, о красоте,— да, именно о красоте,— деловых отношений. Это отдельная тема.
...А вот я вижу себя в мастерской Большого театра на примерке костюма. Если я заставала там балерин, то садилась в сторонке и ждала, пока они уйдут. Мне казалось, что в сравнении с их точеными фигурками, с их прозрачностью, хрупкостью я выгляжу до неприличия грубой.
Как-то раз я поделилась своими опасениями с закройщицей: «Они, наверное, удивляются, что это за чудище здесь шьет свои костюмы?» Она мне в ответ: «Что вы, Милочка! Мы же вам шьем по манекену Плисецкой». Я была потрясена: «Как!» — «Да, да, все размеры берем по ее манекену. У вас пропорции полностью совпадают...» Перечитывая эти страницы, мысленно добавляю целые эпизоды, подробности, не вспомнившиеся вовремя. Узнаю себя в этих набросках. И это узнавание вызывает во мне чувство удовлетворения, но в то же время мне и страшновато. Я смотрю на эту книгу как на... нечто новое в моей жизни. Просто никогда не доводилось так много и так долго рассказывать о себе…
Свободное копирование
