Для себя я взяла за правило никогда не обращаться к шлягерам. Когда мне хочется учесть тягу своего ученика к современной музыке, я иду на компромисс: это должно быть что-то соответствующее времени, но представляющее музыкальный интерес. Хорошую современную музыку найти непросто. Надо расспрашивать коллекционеров, знакомых. Надо в первую очередь быть достаточно компетентной самой. Я учусь. Учусь в буквальном смысле. Учусь танцевать. Беру уроки. Учусь слушать. К процессу поиска музыки не подходит слово «подобрать». Это облегченный вариант. А какой-то период работы ты просто находишься в музыкальном плену. Когда выбор сделан, постоянное слушание продолжается. Я в день прослушиваю эту музыку несчетное число раз. Это конкретная работа, предваряющая монтаж музыкальной программы. Заниматься таким монтажом порой настоящая нравственная мука. Когда мы «резали» Гершвина, я зиала, что «Рапсодия» — всемирно известное произведение, и все, кто услышит нашу программу, конечно же, заметят швы, скрыть их никак нельзя. Я мучилась и тогда, когда мы монтировали музыку из оперетты И. Штрауса «Цыганский барон». А уж что я пережила с сюитой из балета Шостаковича «Болт», и передать невозможно. Практически я должна была сделать свою сюиту из этого произведения. Из отдельных выборочных предложений я должна составить рассказ. Но я же не музыкант. Да и какой музыкант может изрезать ножницами цельное музыкальное полотно и собрать из лоскутьев что-то равноценное. Между тем мы даем своей программе и название произведения, музыку из которого использовали, и имя композитора.
На стадии своей работы я уже больше балетмейстер, чем тренер. Я постоянно слушаю смонтированную программу, практически не расстаюсь с магнитофоном. Для чего? Не для заучивания. Это как раз происходит быстро. Надо постичь музыку! Я слушала молодого Шостаковича, как смотрят старую хронику. В ней тоже запечатленное время с его брызжущей радостью, свежестью чувств, с его оптимизмом.
Очень долго не могла я найти музыку, нужную мне для первой части программы — программы, которой еще не было, но которую я выстраивала из музыкальных осколков сюиты. Потом я, наконец, решилась взять недостающее звено Из более позднего произведения Шостаковича — Первой балетной сюиты. Получилось то, что нужно. Галоп в первой части уравновесил и придал осмысленность всей программе в целом. Галоп-«дурак», как я его назвала, бежит вприпрыжку по улице, не ведая, куда бежит, что творит, что вообще происходит. И в то же время здесь, на этой же улице, существует своя интересная, очень такая картинная жизнь, которую музыка передает сочными, яркими красками. Мы танцуем два разнохарактерных танца, как бы разглядывая одну и ту же действительность под разными ракурсами...
Но это все слова... Слова бессильны передать содержание музыки. Они не могут передать и содержание танца, но они могут помочь мне в его создании. Я как бы веду рабочий блокнот — мысленно, не отрываясь от слушания музыки. Слушание музыки — уже есть процесс сочинения танца. Совершенно особая творческая деятельность, особое душевное состояние — и мука и радость, чем-то похожее па самогипноз, знакомый мне как спортсменке.
Сочинительство — акт абстрактного мышления, психологически не очень совместимый с сугубо практической деятельностью тренера. Но я этим занимаюсь не только потому, что мне это нравится. Этим и должен заниматься тренер в танцах на льду, независимо от того, есть у него специальное образование, как у меня, или нет, работает с ним вместе хореограф или не работает. По образованию я балетмейстер, а к сочинению танца это не имеет формального отношения. В фигурном катании путаница в терминологии часто вводит людей в заблуждение...
Свободное копирование
