Апполинария Суслова. Дневник - 5

 27, среда.

 Сейчас получила письмо от Ф[едора М[ихайловича] по город[ской] уже почте. Как он рад, что скоро меня увидит. Я ему послала очень коротенькое письмо, которое было заранее приготовлено. Жаль мне его очень.

 Какие разнообразные мысли и чувства будут волновать его; когда пройдет первое впечатление горя! Боюсь только, как бы он" соскучившись меня дожидаться (письмо мое придет не-скоро), не пришел ко мне сегодня, прежде получения моего письма. Я не выдержу равнодушно этого свидания. Хорошо, что я предупредила его, чтобы он прежде мне написал, иначе что б было. А Сальвадор, он не пишет мне до сих пор... Много принесет мне горя этот человек.

 Того же числа вечером.

 Так и случилось. Едва успела я написать предыдущие строки, как Ф[едор] М[ихайлович] явился. Я увидела его в окно, но дождалась, когда мне пришли сказать о его приезде, и то долго не решалась выйти. "Здравствуй",— сказала я ему дрожащим голосом. Он спрашивал, что со мной, и еще более усиливал мое волнение, вместе с которым развивалось его беспокойство. — "Я думала, что ты не приедешь,— сказала я — потому что написала тебе письмо.

 — Какое письмо?

 — Чтобы ты не приезжал.

 — Отчего?

 — Оттого, что поздно.

 Он опустил голову.

 — Я должен все знать, пойдем куда-нибудь. Расскажи мне или я умру.

 Я предложила ехать с ним к нему. Всю дорогу мы молчали. Я не смотрела на него. Он только по временам кричал кучеру отчаянным и нетерпеливым голосом "Vite, vite", при чем тот иногда оборачивался и смотрел с недоумением. Я старалась не смотреть на Ф[едора] М[ихайловича]. Он тоже не смотрел на меня, но всю дорогу держал мою руку и по временам сжимал ее и делал какие-то судорожные движения.— Успокойся, ведь я с тобой,— сказала я.

 Когда мы вошли в его комнату, он упал к моим ногам и сжимая, обняв, с рыданием мои колени, громко зарыдал: "Я потерял тебя, я это знал!" Успокоившись, он начал спрашивать меня, что это за человек. "Может быть, он красавец, молод, говорун. Но никогда ты не найдешь другого сердца, как мое".

 Я долго не хотела ему отвечать.

 — Ты отдалась ему совершенно?

 — Не спрашивай, это нехорошо,— сказала я.

 — Поля, я не знаю, что хорошо и что дурно. Кто он: русский, француз, не мой доктор? Тот {Следует слово неразборчивое.}?

 — Нет, нет.

 Я ему сказала, что очень люблю этого человека.

 — Ты счастлива?

 — Нет.

 — Как же это? Любишь и не счастлива, да возможно ли это?

 — Он меня не любит.

 — Не любит! — вскричал он, схватившись за голову, в отчаянии. Но ты не любишь его, как раба, скажи мне, это мне нужно знать! Не правда ли, ты пойдешь с ним на край света?

 — Нет, я... я уеду в деревню — сказала я, заливаясь слезами.

 — О Поля, зачем же ты так несчастлива! Это должно было случиться, что ты полюбишь другого. Я это знал. Ведь ты по ошибке полюбила меня, потому что у тебя сердце широкое, ты ждала до 23 лет[1], ты единственная женщина, которая не требует никаких обязанностей, но чего это стоит: мужчина и женщина не одно и то же. Он берет, она дает.

 Когда я сказала ему, что это за человек, он сказал, что в эту минуту испытал гадкое чувство: что ему стало легче, что это несерьезный человек, не Лермонтов. Мы много еще говорили о посторонних предметах. Он мне сказал, что счастлив тем, что узнал на свете такое существо, как я. Он просил меня оставаться в дружбе с ним и особенно писать, когда я особенно счастлива или несчастлива. Потом предлагал ехать в Италию, оставаясь как мой брат. Когда я ему сказала, что он, верно, будет писать свой роман[2], он сказал: "За кого ты меня принимаешь! Ты думаешь, что все пройдет без всякого впечатления".— Я ему обещала притти на другой день. Мне стало легче, когда я с ним поговорила. Он понимает меня.

 Я не дождалась письма Сальв[адора] и на всякий случай пишу ему такое письмо[3]:

 "Ты не был в отеле во вторник и ничего не писал мне об этом. Может быть, ты не получил моего письма; но во всяком случае ты мог бы мне написать. Или ты не знаешь, как я тебя люблю; люблю до безумия. Я начинаю думать, что у тебя какое-нибудь большое несчастье, и эта мысль мутит мне ум. Я не умею сказать, как я люблю тебя, и если бы ты знал это, то не заставил бы меня испытать такие страдания, какие я перенесла в течение этих двух дней, ожидая от тебя известия".

 Я пишу ему еще письмо, которое отдам после.

 "Я хочу тебе сказать, как я тебя люблю, хотя я знаю, что не в силах выразить это словами. Надо однако, чтобы ты знал это. Я никогда не была счастлива. Все люди, которые меня любили, заставляли меня страдать, даже мой отец и моя мать. Мои друзья все люди хорошие, но слабые и нищие духом; богаты на слова и бедны на дела. Между ними я не встретила ни одного, который бы не боялся истины и не отступал бы перед общепринятыми правилами жизни. Они также меня осуждают. Я не могу уважать таких людей, говорить одно и делать другое — я считаю преступлением. Я же боюсь только своей совести. И если бы произошел такой случай, что согрешила бы перед нею, то призналась бы в этом только перед самой собою. Я вовсе не отношусь к себе особенно снисходительно, но люди слабые и робкие мне ненавистны. Я бегу тех людей, которые обманывают сами себя, не сознавая,— чтобы не зависеть от них. Я думаю поселиться в деревне среди крестьян и приносить им какую-нибудь пользу, потому что жить и не оказывать пользы другим, считаю не достойным человека".