Записные книжки - 17

ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ

1861 г.

   22 февраля. Среда.

   Ребенок, видя большую карту Москвы и рядом небольшую карту Европы, делает умозаключение, что Москва больше Европы и готов даже спорить (как и было с Машей). Не так ли составляются умозаключения многих наших мыслителей, критиков и рецензентов журнальных. Особенно в отношении русской истории по ежеминутному сравнению ее и западной.

   27 февраля. Свобода, независимость, самостоятельность, самоуправление — вот теперешний миазм наших мыслей, эпидемия, которая всех заражает и заставляет болеть этими болезнями. В Саратове дворяне хотят университет завести, как Манилов мост построить через пруд и на нем лавки, торговля. Я возразил, что это нелепость. Мне доказали, что я против просвещения и против самостоятельности. На другой день я с своей стороны уличил тех же спорщиков. Они сказали, что циркуляр нижегородского губернатора напечатан напрасно. Я говорю: как же, пусть печатают, вы против гласности.

   Из всего этого выводится, что у нас есть теория, которую мы всюду суем, и есть практика, которая заставляет нас судить с земли, с почвы, а не с воздуха. От этого и споры, несогласия.

   Но всего гнуснее дешевый либерализм. Один либерал потому, что собирает все запрещенное, отыскивает и т.д. и этим создает себе авторитет.

   Отсталый народ, как и отсталый человек есть уже заматерелая форма, какая (проявляется) в мыслях и чувствах. Идеалы одни и те же надолго, а, следовательно, одни и те же фразы, слова любимые, родственные, вызывающие чувство, движение мысли, жизнь. Новые мысли, чувства кажутся нелепостью, преследуются.

   Все, что рисует воображение наших мыслителей касательно свойств нашей народности есть неизмеримость, неопределенность, в которой до сих пор не замечено ни одного резко характерно очерченного образа. Это первобытный мир, где нет еще форм, а есть силы, не создавшие этих форм. Это лицо ребенка, который похож вообще на человека, а не на отца и не на мать, т.е. не настолько похож на родителей, что нельзя сказать верно, на кого именно будет он похож. Время говорит, что иностранцы нас не понимают и понять не могут, ибо смотрят поверхностно и не соображают, какой мы особенный народ. Они "многое в нас проглядели". 9 стр.

   11 стр. Русский дух пошире сословной вражды, сословных интересов. У нас только одно образование и одни нравственные качества человека должны определять, чего стоит человек. Это сознают и это в убеждениях.

   Новая Русь поняла, что один только есть цемент, одна связь, одна почва, на которой все сойдется и примириться — это всеобщее духовное примирение, начало которому лежит в образовании.

   12 стр. Она обращается к народному началу и хочет слиться с ним, она несет ему в подарок науку. Не цивилизацию западную, а науку.

   15 стр. "Да, мы веруем, что русская нация — необыкновенное явление в истории всего человечества. Характер русского народа до того не похож на характер всех европейских современных народов, что европейцы до сих пор не понимают его, а понимают в нем все обратно".

   "В русском характере по преимуществу выступает способность высокосинтетического, способность всепримиримости, всечеловечности. В русском человеке нет европейской угловатости, непроницаемости, неподдатливости. Он со всеми уживается и во все вживается. Он сочувствует всему человеческому вне различия национальности, крови и почвы. У него инстинкт общечеловечности. Он инстинктом угадывает общечеловеческую черту даже в самых резких исключительностях других народов, тотчас же соглашает, примиряет с своей идеей, находит место в своем умозаключении и т.д." 14 стр.

   Но ведь это характеристика науки, а не народного характера. Все это черты той сущности, которая зовется наукою, образованием, просвещением. Впрочем, образование и просвещение могут иметь национальность, т.е. выражают свойства ее. Но наука — общее для всего человечества. Отсюда в русском инстинкт общечеловечности, т.е. основа науки принимается за какой-то инстинкт.

   17 стр. "В тоже самое время в русском человеке видна самая полная способность самой здравой над собой критики, самого трезвого на себя взгляда и отсутствие всякого самовозвышения, вредящего свободе действия."

   18. Способность самоосуждения мы любим и именно признаем ее за лучшую сторону русской природы, за ее особенность, за то, чего у вас (на Западе) вовсе нет.

   Но это отсутствие личности лишает уважения к собственному достоинству, непризнание этого достоинства. Оно нипочем. Мы сейчас от него отрекаемся, потому что его нет, потому что его не признают, никто и в себе его не чувствует.

   Мы рассуждаем и осуждаем, потому что это гораздо легче, чем исследование, разыскание, тем более, что для исследования у нас нет достаточных сил ни в знании, ни в образовании, науке.

   Мысль общества раздражена, нервозна. Чего она хочет, она определенно не может сказать. Но ей не нравится настоящее положение. Хоть гиршего, да иншего.

   Строгость жизни — элемент у нас в монахах и святых. Оттого и святых. Но в миру была ли строгость и в чем она заключалась. Строгость противопоставляется слабости, распущенности.

   События и лица служат всегда примером, идеалом для потомства. Оно на них всегда указывает, как на образец действия или жизни, господствует своим влиянием надолго.

   Сначала вера искренняя. Изнашивается. Является новая. Но старая живет в остатках, если не в целом. Это называется суеверием. Оттого народ всегда двуверен. Вера есть поэзия, творчество.

   Государство, как сфера общих интересов, живет будущим. Народ, как сфера частных, личных, эгоистических интересов, живет настоящим, насущными потребностями.

   Где кодекс, на основании которого мы должны судить и осуждать исторические лица и события?

   Лицо, благополучие лица — вот основа того суда, свобода лица, совершенствование лица.

   Благодетели, которые за лицо, радетели, которые за себя. История учит общему, но это общее и есть лицо, очищенное от качеств и свойств Ивана, Сидора — и выражающее формулу — человек.

   Нужно только то для жизни, что существенно. Барство развращает, приручает к роскоши. Рассказать факты. Езда в карете, мебель, еда блюд редких, дорогих и т.д. — все это ведет к уничижению личности. Как можно меньше людских услуг: и сам свободен и другие. Порабощая скот, животных, человек поработил и себя.

   Род — есть связь людей, точка опоры, охраны, защиты для личности при общем произволе и беззащитности. Как скоро является закон или воля одного, эта точка слабнет, ее заменяет охрана закона, затем общества, т. е. общественное мнение. Потом мысль о человеческом достоинстве становится точкою опоры и защиты для каждого лица.

   Родовая месть есть выражение защиты.

   Сначала порабощение, завоевание сил природы, порабощение скота, птицы, растений, т. е. превращение их в домашних слуг, затем или вместе с тем и порабощение людей — слабейших по чему-либо, т. е. превращение их в домашних слуг.