Понурив головы, двигаемся на шахту. С вышек, которые торчат с двух сторон, на нас смотрят стволы автоматов, винтовок. В ушах еще звенит грозное: «Шаг влево, шаг вправо считаются побегом, и конвой открывает огонь без предупреждения».
Прямо-таки обалдели наши стражники. Ну, сколько можно такое повторять? Кто из нас, измученных, изголодавшихся, больных, может совершить побег? Куда? Как? Мы находимся за тысячи километров от родного края. Вокруг тайга, пустыня, бездорожье. Куда бежать, кто тебя встретит, отогреет, вынесет кусок хлеба, кружку воды, пустит в хижину переночевать? Добредешь до заброшенного селения, тебя заметят и тут же побегут к заставе, заявят — и тебя схватят.
Нет, отсюда никуда не убежишь. Это верная смерть, гибель.
На шахте все же чувствуешь себя лучше. Тут хоть есть куда укрыться от мороза, пронизывающего ветра, метели. Там куда теплее, чем на поверхности.
Кто в забое с киркой и отбойным молотком, кто в штреке возле вагонеток подает уголь на-гора, а кто стоит у широкой ленты и отбрасывает в сторону породу, чтобы дать Родине доброкачественный уголек. Надсмотрщики не спускают с вас глаз, следят за тем, чтобы работал быстрее, аккуратнее, чтобы выполнил и перевыполнил норму. От этого зависит твоя жизнь. Будешь работать с холодком — не получишь свою пайку хлеба, не получишь свой «заработок» — несколько рублей, из которых с узников высчитывают за похлебку, фуфайку, что носишь, за «жилище», где коротаешь свои дни и ночи, а самое главное — на содержание конвоя, который тебя охраняет…
Тут действует железный закон: кто не работает, тот не ест…
Глубокая ночь. Над тундрой бушует пурга. Ветер валит с ног. После тщательной проверки вагонов длинный состав порожняка втягивается в шахтный двор. Вагоны подают к бункеру, и они быстро заполняются углем. Работяги-узники с лопатами бегают по вагонам, выравнивая насыпанные горы угля, чтобы все было как положено, согласно госту. Надзиратели, следящие за погрузкой, ругаются, торопят: «А ну-ка, пошевеливайся, гады! Быстрее! Давай, контрики!»
И «контрики», «гады» орудуют лопатами, молча делают свое дело, не смея огрызаться, затаив в душе злость и обиду.
Вот уже пульманы заполнены углем, загружены до «нормы», можно отправить состав, но он не трогается с места. Поднимаются на вагоны солдаты с длинными железными щупами, прокалывают ими уголь, ищут, рыщут, проверяют, не спрятался ли кто-нибудь в угле? Эти враги народа на все способны. С них нельзя глаз спускать.
Справившись с погрузкой, мы стоим под бункером, наблюдая за работой бдительных стражников. Кто-то из наших остряков отпускает едкие шуточки: «Глубже, начальнички, ищите… Там под углем, на дне третьего пульмана, укрылись безбилетники… Колите их!»
— Замолкай, харя, не то получишь!
— Прикуси язык, можем проучить тебя, гад!
Все замолкают. Солдаты продолжают свое занятие, бегают по вагонам, проверяют…
Ветер усиливается. Крепчает мороз. Состав медленно ползет к широким воротам. Он постепенно набирает скорость, берет курс на Горький, Ленинград… Люди обрадуются этому подарку, но, должно быть, они никогда и не узнают, кто, где и с какими муками добывал для них это тепло…
Пропотевшие, замерзшие, согнутые в три погибели, мы стоим на эстакаде под бункером и с тоской и болью провожаем эшелон в дальний путь.
Машинисты высовываются из окошек паровоза, смотрят на нас с участием и болью, украдкой; чтобы не заметили «стражи», кивают головой, машут руками, прощаясь, Мы безумно завидуем этим людям. Спустя несколько суток они возвратятся домой, на большую землю, в свои семьи, к своим друзьям, а нам неизвестно, вернемся ли туда когда-нибудь?
Уставшие, измученные на морозе, отравленные угольной пылью, возвращаемся полуживыми в мерзкие бараки.
Свободное копирование
