После Второй мировой войны на Шпицбергене на постоянное жительство остались только русские и норвежцы. Основным их занятием была добыча угля: у норвежцев на материке вообще не было угля, а у нас, как уже говорилось выше, по-прежнему не было других источников снабжения топливом Архангельской и Мурманской области.
Если у нас главным хозяином на Шпицбергене был трест «Арктикуголь», то у норвежцев — аналогичная государственная компания «Стуре Ношке Спитсберген Кулькомпани». Обе компании негласно соревновались между собой, ревностно наблюдали друг за другом, делали секреты из своей экономической деятельности и все время пытались нарушить установленный самой природой паритет.
Нужно признать, однако, что советским поселкам до 80-х годов удавалось создать и поддерживать перед норвежцами определенный перевес, что касается технического вооружения и социальных условий жизни для шахтеров. Это и не удивительно: могучая страна, подхлестываемая гонкой вооружений и противостоянием с Западом, не жалела денег на укрепление базы своего присутствия на Шпицбергене.
У нас была мощная ледокольная и летная база, добротные жилища и объекты культурного досуга, и норвежцы не могли поспевать за своим великим соседом, пока в Северном море не открыли месторождения нефти. К этому времени Советский Союз прочно вошел в полосу застоя, сменившуюся мутной волной перестройки, потом наступило «демократическое безвременье», развал страны, экономический хаос, и победоносно отбирающие у природы милости полярники превратились в убогих ее приживальщиков, вынужденных то и дело ходить с поклоном к «норгам» и просить у них помощи.
Вместе с распадом великой державы рухнули и барьеры, годами искусственно создаваемые между двумя шпицбергенскими общинами. Люди стали без опаски общаться друг с другом, ходить в гости, встречаться на общих праздниках и даже завязывать родственные связи.
«Норги», проявив истинное великодушие, протянули Баренцбургу и Пирамиде руку посильной помощи. Природа и полярные условия существования уже давно подталкивали оба народа навстречу друг другу, и то, что они до сих пор вместо сотрудничества с подозрением следили друг за другом из-за частокола, было на этих широтах просто противоестественно.
Норвежская администрация наконец-то вздохнула с облегчением, встретив у своих соседей полное понимание ее роли, и стала распространять действие норвежских законов на российские поселки. Заработала норвежская почта и телефон, полиция установила дорожные знаки и подключилась к поддержанию порядка на российской территории, а туристические фирмы Норвегии включили в свои шпицбергенские маршруты Баренцбург и Пирамиду. Губернатор и сотрудники его конторы стали постоянно встречаться с людьми, лонгйерский пастор взял шефство над детьми баренцбургских и пирамидских шахтеров (не в смысле приобщения к религиозным догмам, а в смысле оказания социальной помощи). Красочные одежды «норгов» замелькали на главной «авеню» Баренцбурга — улице Старостина и перед бюстом В. Ленина. Артисты баренцбургской и пирамидской художественной самодеятельности гастролировали в Лонгиербюене и даже по северной губернии самой Норвегии, а Лонгиербюенские певцы и танцоры ублажали тающих от грустных песен сентиментальных черноглазых украинцев с Полтавщины.
Но настороженность в отношениях еще нет-нет, но давала о себе знать. Недостатка в предлогах и поводах для этого обе стороны не испытывали.
Вот на этом переломном этапе существования Шпицбергена и проходила моя последняя загранкомандировка, длившаяся полтора дня и полторы ночи. Разумеется полярных. На Большой Земле это соответствовало пятнадцати месяцам.
Свободное копирование
