Освобождение Гынгуании - 1

Освобождение Гынгуании

I

Премьер-министр страны Гынгуании, только что свергшей иго колонизаторов, Фини-Фет, собрал всех политических и культурных деятелей своего государства, насчитывающего около 7000 человек населения, исключая женщин и детей (женщина вообще не считалась человеком, а мужчина-мальчик становился человеком с 10 лет и получал право повелевать своей матерью, бабками, тетками, сестрами и прочими родными женского пола любого возраста).

Высокое собрание должно было обсудить вопросы управления, а также социального и культурного строительства.

— Коллеги и товарищи, — обратился премьер к передовым людям Гынгуании.

Только несколько человек из них были одеты в самые неожиданные костюмы. Мин<истр> иностранных дел Жан Донне, напр<имер>, надел подаренный ему премьером красный фрак. Сам премьер был одет в шелковую европейскую рубашку и белые брюки. Мин<истр> культуры вместо белых брюк облачился в белые подштанники. На остальных была надета только национальная набедренная повязка Гынгуании — самый подходящий костюм для жаркого и очень скверного климата этой цветущей страны.

— Товарищи и коллеги, — еще раз торжественно повторял премьер, — пробил час. Настал благодетельный день нашего освобождения. Народ Гынгуании воспрянул после многовекового рабства и, засучив рукава, принялся строить новую жизнь…

При словах «засучив рукава» многие из присутствующих покосились на свои голые руки и такое же голое все прочее, но промолчали и продолжали внимать волнующей исторической речи своего премьера.

— Наша национальная культура долго была в загоне, а эта культура, дорогие друзья, — наш огромный вклад в историю человечества. Дорогу национальной культуре: поэзии, музыке, танцу, живописи, фольклору, нашей национальной медицинской науке, — всему, что наш народ сумел сберечь, даже находясь под игом презренных колонизаторов.

Коллеги! Скоро к нам прибудет делегация из стран родного с<оциалистического> лагеря. Мы ведь тоже строим социализм, сообразно с нашим национальным характером, с нашими культурными традициями, с нашими нравами, а главное — с нашим хозяйственным положением, имеющим свою специфику. На наше счастье, мы миновали эпоху капитализма и даже феодализма, с гордо поднятой головой и радостно бьющимся сердцем мы сразу вступили в эру построения социалистического общества.

Премьер не секунду замолк, вдохновенно глядя то ли на обнаженные торсы правителей и ученых, то ли в светлое будущее Гынгуании. Речь свою он вел на гынгуанском языке… т<о> е<сть> перемежал свистящие, шипящие и рычащие звуки с выражениями международными: капитализм, социализм, эпоха, традиция и проч<ими>. Понимали своего премьера его коллеги или не понимали, — трудно сказать, но они слушали его внимательно и не сводили с него глаз, слегка почесываясь, ибо даже они, люди, привыкшие к 70 градусам жары, все-таки потели, особенно в таком скопище.

— Так вот, — продолжал премьер, — к нам прибудут делегации, сначала одна, а в дальнейшем их, вероятно, будет много. Надо устроить этой делегации достойный прием, создать теплую, дружественную обстановку.

Великий жрец и знахарь (по-европейски — врач) Рчырчау гулко захохотал:

— Теплый прием… Слабо сказано. Мы им жаркий прием устроим. За 85 лет своей жизни я не могу привыкнуть к нашему родному пеклу.

М<инист>р госбезопасности Гынгуании Драуши подозрительно уставился на великого жреца:

— С каких пор вам опротивел климат нашей солнечной Гынгуании? — холодно и значительно задал он вопрос Рчырчау.

— С тех самых пор, как я начал себя помнить, молокосос ты этакий, — так же холодно ответил Рчырчау. — Напрасно ты пытаешься подражать каким-то образцам из стран соц<иалистического> лагеря, да сохранит их божество Жуй-Жри-Всех. Ты еще мелко плаваешь, сын ехидны и тарантула.

— Я покажу тебе сына ехидны и тарантула! Ты еще побываешь у меня в шалаше особого назначения!

Драуши сверкнул глазами, скрипнул зубами и схватился за тяжелый наган, подвешенный к его национальной набедренной повязке.

— То-ва-ри-щи! — укоризненно воскликнул премьер. — Что это такое! Едва мы успели путем длительной борьбы завоевать себе суверенитет, и вот сразу же между нами начинаются склоки и распри. Как глава прав<ительст>ва и руковод<итель> национального комитета объединенной раб<очей> партии, предупреждаю вас: я не потерплю раскола. Раскольники, фракционеры, клеветники и склочники будут изгнаны из наших рядов. Вы слышите?

Неопределенный, полуугрожающий-полутрусливый гул был ответом на предупреждение премьера.

— Какие достижения можем мы предъявить нашим друзьям из социалистических стран? — спросил премьер.

Все молчали.

— Ну, что, напр<имер>, имеется у вас? — обратился премьер к жрецу-знахарю.

Тот еще не забыл столкновения с главой госбезопасности, поэтому он угрюмо прорычал:

— Смотря в какой области.

— Религиозная сторона мало интересна для наших будущих гостей, — со вздохом сказал премьер. — Это очень печальный факт, но что делать? Пока мы не завершили строительство своего — национ<ального> — социализма, мы должны будем считаться с этими безбожниками. Они снабдят нас современной техникой, — хозяйственной и военной. Эта техника в сочетании с духом нашей культуры превратит Гынгуанию в могучую, непобедимую державу.

Рчырчау злорадно буркнул, покосившись на Драуши:

— Боги покарают нас за то, что мы якшаемся с этими червивыми сгнившими безбожниками.

Премьер примирительным тоном возразил:

— Боги простят нас. Только ради национального освобождения приняли мы на себя этот тяжкий грех. Мы принесем соответствующие жертвы и смоем с себя это позорное пятно.

— Жертвы, — мрачно прохрипел великий жрец. — Жертвы! Бескровные жертвы не угодны богам. С тех пор, как проклятые колонизаторы запретили человеческие жертвоприношения, начался прискорбный упадок гынгуанского народа, наших обычаев и верований. Вместо сушеного растолченного хвоста ящерицы, лучшего средства национальной медицины от всех воспалений и лихорадок, белые ввезли к нам какой-то ас-спи-рин и хи-хи-нин. В результате мы заснули, а завоеватели над нами и хихикали, и громко смеялись, и вывозили все наши национальные богатства: священных ядовитых змей, песчаных червей и муравьев, священных маленьких черепах. Ну пусть бы они вывозили какой-то синий камень или корешок, который они выкапывают из земли, какие-то глыбы той же земли с какими-то прожилками, но наши священные змеи и черепахи! — Горе нам!

В конце своего выступления великий жрец расчувствовался и скорбно поник головой.

Присутствующие насупились, раздалось общее пессимистическое рычание… Только три человека оставались спокойными: мин<истр> ин<остранных> дел в красном фраке, м<инист>р культуры в белых подштанниках и голый м<инистр> госбезопасности, вооруженный наганом. Премьер с неудовольствием взглянул на великого жреца.

— Рчырчау, ты забываешь, что без великих социалистических государств мы не добились бы освобождения. Это они на заседании ООН потребовали суверенитета для Гынгуании.

Великий жрец ядовито и злобно расхохотался:

— Знаю. И все там хохотали, как хохочу я сейчас, и сказали: да, мы дадим суверенитет этим глупым дикарям. Нам это ничего не стоит. Дадим и посмотрим, что получится. А потом мы истребим их громким огнем. Да, вот что они сказали. Ты премьер, но я мудрее тебя, я знаю все.

И снова он горестно завопил:

— Где священная змея Давилия-Душилия? Где эта богиня всех змей, убивающая жалом и умеющая душить крепкими и гибкими кольцами своего тела<?> Где она? Эти варвары-белые лишили нас нашего божества. Они вывезли в свои миу-зее-ии всех самцов и самок, всю божественную семью Давилии-Душилии. Только одна змея из этой божественной породы сохранилась у меня. Берегитесь ее гнева. Она покарает всех нечестивцев и первого…

Великий жрец снова покосился на Драуши. Тот ответил дерзкой, вызывающей улыбкой.

— И я считаю, что нужно восстановить человеческие жертвоприношения и культ Давилии-Душилии, — резко и властно прорычал огромный, красно-коричневый министр обороны У-Дарь, смешивая национальные шипящие, скрипящие и гнусавящие звуки с европейскими стандартными словами.

Министр схватился за рукоять длинной полицейской шашки, висящей на его голом торсе.

— Только национальные божества приведут нас к победе. Не можем же мы оставить наш народ среди высохших баобабов, жесткой травы, гнилой воды, среди песков… Нам необходимо жизненное пространство…

Светло-шоколадный премьер побледнел, стал известково-желтым. (Он был сыном гынгуанки и какого-то белого из научной экспедиции, случайно забредшего в Гынгуанию. Через несколько лет отец будущего премьера снова попал в Гынгуанию, заметил смышленость своего сынишки и увез его учиться в Европу.)

— Ради всех наших богов! — воскликнул премьер. — У-Дарь, помолчи о жизненном пространстве. Ни наши друзья из соц<иалистического> лагеря, ни белые капиталисты в Европе и в Америке не выносят этих двух слов. Стоит произнести их в присутствии делегации, и наш суверенитет будет безвозвратно утрачен. Белые люди стремятся сейчас к мирному сосуществованию.

— Ко всем Уурбрам такой суверенитет (Уурбры — гынгуанские черти)[1], — громовым басом грохнул У-Дарь. — Гынгуанцы должны быть храбрыми воинами, а не бабами. Они должны носить лук, а [не] ползать на четвереньках с ребятами на спине… — И добавил, мрачно улыбнувшись: — Да так оно и есть… Мужчин уже уравняли с бабами.

Фини-Фет попытался спасти положение:

— Не мужчин уравняли с бабами, а женщин подняли до мужчин. Ничего не поделаешь, во всем белом и даже цветном мире женщины занимают высокие посты в правительствах и в парламентах, как мужчины.

— Ну, пусть баба сделается вашим военным министром и устраивает вам мирное сосуществование, а я не хочу, подаю в отставку!

Голый министр обороны встал с места (все сидели на жесткой, колючей траве), и шашка угрожающе забряцала по его мощным кривым ногам.

Поднялся страшный содом. Все повскакивали с мест и что-то закричали, рыча, урча и наступая на премьера. Министр культуры, стройный, еще очень молодой гынгуанец в белых подштанниках, загородил премьера:

— Что вы делаете? Разве у нас День Убийства Кабана[2], а не совещание по весьма важным государственным вопросам?

(День Убийства Кабана в Гынгуании был одним из главнейших национальных праздников, по ритуалу сопровождавшийся драками и кровопролитиями.)

Великий [жрец], будто разъяренный бык, двинулся на м<инист>ра культуры.

— Ты порочишь нашу национальную культуру, ты порочишь праздники, установленные богами. Не забывай, что и у белых есть боги… Да! Да! У ваших безбожных друзей есть боги, лежащие в каменном шалаше, и к этим богам приходят на поклонение отовсюду, и этих богов строго охраняют… Я все знаю. Меня не надуешь.

Рассказ Великого жреца заинтересовал высокое собрание. [С такой же быстротой, с какой[3]] члены гынгуанского прав<ительства> набросились на своего премьера с совершенно необоснованной яростью, так же совершенно без всякого основания они успокоились теперь, забыли о Фини-Фете и с крайним любопытством, широко раскрыв рты, они уставилась на великого жреца. А он тоже увлекся воспоминаниями:

— Когда я еще был без лука (то есть не имел права стрелять из лука наравне со взрослыми), приплыли к нам в большом плавучем доме белые жрецы и привезли они огромное круглое корыто с водой, — с чистой, прохладной водой. Кто погружался в эту воду, тому они дарили много хороших вещей: бусы, погремушки, кольца в уши, в нос, в рот, водку и табак. Я погружался несколько раз. Ведь я очень люблю чистую прохладную воду и ненавижу наше пекло. Я купался в корыте и глотал с наслаждением светлую воду… Вода тоже великое божество, но у нас-то мало воды, эта богиня не хочет жить в Гынгуании… Я купался, пил воду ушами и ртом, потом получал подарки и уходил. На шею мне надевали какую-то штучку из железа, пластинка была наложена посередине другой пластинки, это называлось: крест. И это значило, что я принял белых богов. Я прятал крест, приходил на другой день, опять купался и пил воду. И очень долго я купался и пил воду в круглом корыте. Но все хорошее, братья гынгуанцы, быстро кончается. Служитель божественного корыта, он назывался миссионер, запомнил меня… Он обругал меня непонятными словами «кощунник» и «язычник». А белые матросы очень смеялись, больно избили меня и прогнали.