Исповедь
Документальный рассказ
Прихватило с вечера. Щемящая боль разливалась сантиметр за сантиметром, охватывая то, что называется сердцем. Приехала «скорая», уложили, понесли, запретили, закололи. Но сознание, зажатое умиротворяющими тихими лекарствами, просыпалось. Одна и та же мысль, подобно сверлу того самого станка, на котором пришлось работать в свои неполные пятнадцать лет, буравила раскисший, размягченный двуполушарный мозг:
— Зачем жила? Чего хотела?
Из глубины памяти выплывало то широкое самодовольное скуластое лицо исторички с тонкими узкими поджатыми губками, то ехидно улыбающийся, ныне покойный однокурсник Вася Иванов. А как цеплялся, держался за жизнь, ловчил? Всеми правдами и неправдами?! Однако умер, и раньше нас.
— Ушел, — говорили узкие тонкие ехидные губы. — Вы — наша передовая, вот и терпите.
Вереница мыслей, цепляясь друг за друга, скручивалась, свивалась в клубки то радужные, яркие, многоцветные, то в мрачные, почти черные.
Жизнь — блоки, блоки, коридоры, лестницы, порой без перекладин, без ступеней, косяк-наперекосяк. Была ли она интересной? Счастливой? А разве бывает все время солнце? Или все время весна? Бывает и ночь, и холодная непроглядная осень. А люди? И люди всякие были. Ехидные губы — они видны. Куда хуже другие. Опаснее зашифрованные люди. Их не было там, за школьной калиткой. А дети? Их разве сравнишь со взрослыми? Разве они могут раздражать, возмущать душу? Школьная суета, уроки, перемены, непосредственность, откровения, огорчения и переживания. Все равно это разное: мир детства и мир взрослых. Особенно тот, по другую сторону школьной калитки, в который я попала — мир утонченных умников-циников.
Работника детского сада, школы узнаешь сразу по каким-то еле уловимым признакам. По простоте речи, мягкости — я говорю о настоящих педагогах, — стремлению объяснить, не забывая о воспитательном моменте. Дидактика так и лезет в глаза.
Попав впервые в детское издательство, я почувствовала примерно ту же атмосферу. Но так как редакция была дошкольная, а работала я в старших классах, то душевный комфорт у меня был наивысший. Дело в том, что трое взрослых мужчин вполне серьезно обсуждали вопрос: как лучше нарисовать на зайце безрукавку? Мехом наружу или мехом внутрь? Была проблема, ее решали подробно и добротно. Я сидела и блаженно улыбалась. Меня не совсем поняли, потому спросили:
— А как вы считаете?
— Нет, я просто так, — ответила я, продолжая улыбаться, на всякий случай отвернувшись к окну. Я наконец попала в мир взрослых, но себе подобных! Это была минута моего литературного счастья. Может показаться кому-то смешным. Но это было выше моих сил, верх моего блаженства.
Жить среди взрослых с детской душой, а порой и с конкретным мышлением очень трудно. Часто о таких думают: «С приветом».
Почему я пишу для детей? Почему я говорю на их языке? Понимаю их? Мои мозговые полушария срабатывают так, словно я то ребенок, то взрослый. Когда я поняла это, стала себя бояться. А вдруг в решении серьезного вопроса сработает моя другая половинка мышления — детская? Наверно, потому я часто бываю открыта, откровенна, не защищена, как ребенок, чувствительно ранима в малом. И поступаю наперекор разуму. Как дети. Ведь порой без всякого труда, но с пользой для себя можно словчить, уйти в сторону или элементарно промолчать. Это совсем нетрудно. Это ясно и понятно всем.
Нет, не могла. А стоило ли подделываться, если и могла? Ластиться? «Себя не переделаешь» — слышу голос своей удачливой двуличной знакомой. Да и стоит ли игра свеч? Стоила! Свечи сгорели? Сгорели. А вместе с ними и я. Лежу, прижатая к постели, к подушке, рекомендациями врачей, с болезнью совсем не детской, с болью начавшего стареть человека, с головой, полной совсем взрослых мыслей. Лежу, болею, сама себя жалею, что не выстояла. Не душой, так сосудом сломалась. Но ведь рано или поздно у всех что-то ломается?
Вспоминаю себя в прежние годы, летящей на поэтической волне. А радости-то сколько! Первые строчки, первая публикация. Вот и замереть бы на этом первом взлете? Не требовать от жизни большего? Любимая работа, семья, дети и отдых — поэзия — хобби! Нет! Неудержим человек в своем стремлении! Вспоминаю вопрос уже именитого поэта: «А вы можете не писать?»
Вопрос был мне тогда непонятен. При чем он тут, если писать — удовольствие! Почему бы не писать? Кстати, и сейчас те же чувства. Сесть за стол — праздник! Минуты выкраиваю из невозможного. «Сладкая кабала» затягивает. И вот уже понимаю: писать — часть моей жизни. Тогда еще могла отказаться от неблагодарного литературного труда, сейчас — нет, не могу. «Сладкая кабала»: нет ни ночи, ни дня, ни выходных, ни отпусков. Все свободное время, и даже за счет сна, отдыха, отдано этому делу — сочинительству. После двух школьных смен, поздно вечером, когда наконец засыпает большая семья, написав планы уроков, набросав распорядок следующего дня, отдаюсь любимому делу. Порой строчки ползут как змеи, успевай записывать. Голова на излом, валидол под язык. А строчки ползут, извиваются, мозг кипит. А они все ползут и ползут; бросаю ручку, гашу свет, ложусь. А все рифмуется, рифмуется. Ручка с лампочкой, записи на обоях. Наконец засыпаю. Утром в голове, словно на чистом листе бумаги, — ни строчки. Вывожу формулы на доске, решаю задачи. Никакой поэзии. Никаких образов. Зарываюсь в спецжурналах. Все, что касается химии, биологии, особенно медицины, улавливаю, запоминаю, использую. «Литературную газету» с трудом одолеваю. Шестнадцать страниц?! Некоторые из статей порой не понимаю. Часто удивляюсь: юмор это или еще что? Может быть, я неполноценна? Тогда как же диплом с отличием? Или я сухарь, технарь? Что-то тут во мне не вяжется. И снова восторги от стихов чужих и, конечно, от работы над своими. Неповторимая радость от первой поэтической книжки. Остановиться бы, замереть на этом чувстве. Но «сладкая кабала» взяла к себе на полное обеспечение, еще книга, и еще. Союз писателей.
Чаша жизненных весов стоит на нулях: школа, с ее нуждами, заботами, положением ведущего учителя химии, уважение коллектива. На другой чаше: литература, поэзия для детей, встречи на поэтической волне, и бесконечная литературная работа, и бессмысленное, уносящее большую часть энергии, «трудоустройство» стихов. Сам пиши, сам перепечатывай и все остальное сам, сам, сам.
Но стрелка весов пока стоит на нулях. Чаша весов в равновесии. Что же вдруг заставило отойти стрелку? Лишняя детская книжечка в несколько граммов? Что заставило склониться чашу в сторону литературы? Усталость. Желание успеть еще что-то написать, чего-то сделать. Да и переход не очень резкий. Была школа, дети. Стала «Детская литература».
Целый год настраивала себя, как инструмент, на уход из среды, породившей меня как детского поэта. И вот весы заброшены в биографию, чаши положены на полки памяти. Вот она, желанная свобода для души, для литературы. Хочешь — ночью пиши, хочешь — днем, тем более что дети выросли, муж... Мужьям нужны жены домашние, такие, которые только думают о плите и кастрюлях. Ради справедливости: об этих домашних делах я не забывала. Теперь у мужа новая семья, молодая жена. Зачем нужна думающая, чувствительная, да к тому же и откровенная? Не скрывающая свои мысли и чувства, без дипломатии в семейной жизни, с детским порой складом ума, не умеющая даже выпить с полезными людьми? Относящаяся к алкоголю как к химреактиву!
Свобода. Вот она, бери, радуйся, твори.
Светлые мгновения — это те, что проведены за письменным столом. А сколько раз «сладкая кабала» исцеляла меня от недуга?! Вспоминаю вновь слова именитого поэта: «Можете не писать?» Если бы все было так просто. Один сказал, другой послушался. Не взялась бы за перо, свободно работала, пошла бы на пенсию, ходила с мужем в гости, в театр, смотрела телевизор, нянчила внуков, на огороде копошилась бы. Все так! Но... я познала радость, страдания, удовлетворение от муки творчества. Нервные волокна у меня стали тоньше, чувствительнее. Я познала мир более красочным. Я прочитала его в подлиннике, а не в переводе с чужих эмоций и чувств. Я благодарна жизни, и даже той — за школьной калиткой.
Свободное копирование
