Мой арест - 2

 На пятый день, то есть 21 марта, меня вызвали в коридор. Вооруженный сотрудник ГПУ вынул небольшой листок бумаг и сказал, чтобы я прочел и подписался в том, что прочел. Этот листок представлял собой печатный бланк, состоящий всего из нескольких строк, и в нем говорилось, что Коллегия ГПУ рассмотрела мое дело и признала виновным в преступлениях, предусмотренных статьями 117 и 68 Уголовного кодекса 1922 года, и присудила меня к трем годам концентрационных лагерей. Я заметил, что мои данные были написаны на машинке, однако 68 статья была вписана уже потом чернилами.

 Я спросил солдата ГПУ, что значит концентрационный лагерь. Он с удивлением посмотрел на меня и сказал:

 - Там узнаете.

 Постановление Коллегии ГПУ было датировано 16 марта 1936 году, то есть в тот день, когда меня арестовали, я уже был осужден. Все это произошло без обвинения и даже без допросов. Я даже не знал, что у меня есть следователь.

 21 марта 1925 года, то есть в тот же день, когда расстреляли Фрици Гардош, меня со многими другими погрузили в автомобиль для перевозки заключенных, который русские называют "черный ворон" [в тексте: черная ворона. - Т. Л.] и отвезли в Бутырку. Бутырка тогда была самой большой тюрьмой в Москве. Меня поместили в камеру, которая была рассчитана на 25 человек, потому что в ней было столько кроватей. Но временами нас было тридцать и даже больше, потому что на столах и под столом и в других местах на полу спали люди. В Бутырке кровати днем можно было откинуть и прикрепить к стене. Кровать состояла из нескольких железных прутьев, а середину, то есть матрац, заменяла парусина, которая за четыре конца была прикреплена к железным прутьям. В камере была, конечно, неизменная параша, хорошо знакомая мне уже по венгерским тюрьмам. К счастью, 25-30 человек пользовались парашей только ночью, потому что днем, если человек просил, то охранник выпускал его, чтобы справить нужду. Рано утром открывали камеру и дежурные по камере выносили и чистили парашу, мыли пол, а заключенных выпускали в уборную, где можно было вымыть лица под краном. Отмечу, что в камере находились разные элементы, уже осужденные ГПУ, находившиеся под следствием и те, кто ожидал отправки в ссылку.

 Вначале я не мог спать от клопов. Я достал коробку спичек и всю ночь охотился на клопов. Русские только смеялись надо мной, они не переживали из-за клопиных укусов.

 Я знал про себя, что я всегда был честным коммунистом и никогда не совершал никакого преступления ни против партии, ни против советского государства. И если меня как политического эмигранта тем не менее без какой-либо на это причины осудили на три года, то я был убежден, что Фрици Гардош получила гораздо более суровое наказание, чем я. Но я ни минуты не думал, что ее приговорили к смерти и расстреляли.

 В Бутырках в каждой камере есть староста, нечто вроде начальника по камере. Он следит за порядком, за чистотой и не допускает драк. В нашей камере старостой был старый социал-демократ, возрастом около 45 лет, который и в царское время не раз был в ссылке и в советское время его уже однажды ссылали. И теперь он ждал новой ссылки. Этот староста хорошо относился ко мне, и я рассказал ему, что меня осудили без допроса и что мою жену тоже, по-видимому, осудили, потому что ее арестовали раньше меня. Он пообещал через несколько дней узнать, находится ли Фрици в Бутырках. Я написал ее имя на кусочек бумаги, а он через уборщиков и поваров связался с поварами и уборщицами, работавшими в женском отделении, и через три-четыре дня сообщил мне, что заключенной по имени Фрици Гардош в Бутырках нет.

 Меня мучило любопытство, что случилось с Фрици Гардош. Когда меня арестовали, ключ от комнаты взял к себе завхоз (гепеушник), и все наши вещи остались в квартире. Поэтому я подал заявление ГПУ, в котором просил свидание с Фрици Гардош, чтобы договориться с ней о ликвидации наших вещей. Это свидание тогда могло произойти лишь на том свете, и я могу себе представить, как посмеивался следователь ГПУ, который был никем иным, как завхозом нашей квартиры Марковым, что я сам прошу такого свиданья. На мое заявление мне ответили, чтобы я назвал кого-то из своих знакомых, кто мог бы забрать мои вещи. Я письменно попросил Кароя Вантуша и Ференца Янчика забрать мои вещи на сохранение. Это было сделано. Мои вещи взял к себе Ференц Янчик.

 Однажды ночью привели какого-то человека, а на утро мне сказали, что в камере есть еще один венгр. После мытья он сразу же подошел ко мне, представился и сказал, что он бывший военнопленный. Он сразу же начал расспрашивать меня про Янчика и Вантуша, которые также были военнопленными. Я опять заподозрил в этом человеке провокатора и поэтому быстро закончил разговор с ним. Его в тот же день забрали из нашей камеры. Я и сегодня убежден, что это был провокатор, которому поручили разузнать кое-что про Янчика и Вантуша у меня, так как я поручил им забрать мои вещи.

Кормили нас следующим образом. Утром давали хлеб на всею камеру, который резал и раздавал староста. Суп или овощные блюда давали в двух больших глиняных мисках. Их ставили на два конца длинного стола, и мы ели из общей миски, естественно и с общими слюнями. Вокруг каждой миски стояло по 12-13 человек и ело. Посуду и ложки после еды тут же мыли.