В штейнхофском санатории - 2

 Странным ощущением было совершенно нормальному находиться среди буйных сумасшедших. Первый день, когда я присматривался то к одному, то к другому, наблюдал, что они делают или говорят, еще как-то прошел. Но когда наступила ночь и я более спокойно мог поразмышлять о моем положении, я понял, в каком дьявольском положении я оказался. Если я скажу или санитарам или врачу, что я не сумасшедший и начну протестовать, почему меня заперли в сумасшедший дом, то можно быть уверенным, что санитары и даже врачи будут считать, что я сумасшедший и постараются меня успокоить любыми средствами, чтобы я оставался спокойным. Поэтому я ни с кем не говорил и никому не жаловался, а когда санитар или врач обращались ко мне с каким-то вопросом, старался спокойно отвечать на него. Так продолжалось пять ночей и дней. На пятый день санитар ввел меня в зал, в которым находилось пятеро во главе с бородатым главным врачом. Это была комиссия, которая решала судьбу помещенных в сумасшедший дом. Старый врач задавал мне такие вопросы:

 Знаю ли я, какой сейчас год? Я ответил, 1918-й. Второй вопрос: могу ли я сказать, какой сейчас месяц, на что я тоже ответил, а когда он снова задал подобный вопрос, я сказал ему следующее:

 - Господин главный врач, нет смысла задавать мне подобные вопросы, потому что я не сумасшедший, и я вижу, что меня поместили среди умалишенных. Я могу сказать вам вполне откровенно, что причина этого то, что я считаю сумасшествием войну, когда здоровые люди во всем мире вот уже четыре года убивают друг друга без всякого смысла и цели,

 Старый врач стал со мной спорить и сказал:

 - Собственно говоря, то, что вы говорите, очень хорошо и правильно, но это говорить надо не здесь, а во Франции или в Англии. - После этого меня спросили, сколько времени я пробыл на фронте и какие у меня награды.

 - Вот видите, - сказал старый профессор, - такому человеку и храброму солдату не подобает говорить так, как вы говорите.

 И на этом мое пребывание перед комиссией закончилось. Я попросил только убрать меня от буйных помешанных.

 В тот же день после обеда меня в сопровождении санитара отвели в другой павильон, в так называемое второе отделение. И здесь, конечно, были душевнобольные, но они были одеты в собственную одежду и ходили в сопровождении санитара на прогулки по парку, во время которой высокий, тонконогий пехотный полковник всю дорогу подбирал валяющиеся на дороге окурки и клал их себе в карман, В этом отделении я подружился с одним санитаром, который рассказал мне про мании каждого больного. Например, один лейтенант производил впечатление совершенно здорового человека, но он уже пятнадцать раз покушался на самоубийство и его ни на минуту не оставляют одного. Другой был алкоголиком, которого накануне гипнотизировал врач в присутствии санитара. Врач никогда не делал гипноза один. На другой день, когда мы отправились на прогулку и сели где-то в парке, санитар сказал, чтобы я наблюдал, что будет делать этот алкоголик. Вдруг я заметил, что он начал беспокоиться, а потом вскочил и сказал, что ему нужно идти к врачу. Потом санитар рассказал мне, что врач экспериментировал с этим больным и во время гипноза, т. е. когда тот находился в бессознательном состоянии, внушил ему на другой день между 4 и 5 часами прийти к нему. И действительно, этот алкоголик вскочил в это время и отправился к врачу.

 Один врач ежедневно делал обход больных и каждый раз присаживался поговорить со мной. Он сказал, что он военный врач, но был ранен на итальянском фронте в живот и его освободили от военной службы. Он успокоил меня, что мое пребывание здесь не будет долгим. Я пробыл в этом отделении недели три или четыре, пока меня не перевели в так называемое первое отделение. В этом отделении помещались самые легкие больные и отсюда часть больных уже выписали. Здесь я в любой момент мог один пойти гулять в парк и сюда пускали посетителей, родственников, знакомых. В этом отделении был один пожилой дяденька, коммивояжер одной бельгийской кружевной фабрики, который уже долгое время находился в этом учреждении и пребывал то в первом, то во втором отделении. Когда на него иногда "находило", и он начинал бессвязно кричать, его в наказание возвращали во второе отделение, а когда он успокаивался и просил главного врача, то его переводили опять в первое. У этого коммивояжера была большая, закрывающаяся на ключ коробка, полная бриллиантовыми кольцами, брошками для галстуков, часами, цепочками для часов, которые он получил в подарок от разных королевских и княжеских дворов, которые делали заказы при его посредничестве. В этой коробке был альбом с фотографиями самых ценных кружев. Однажды он в припадке особого доверия ко мне попросил санитара вынуть запертую в шкаф коробку, открыл ее и рассказал о каждой вещи, когда и какой королевой или герцогиней она ему подарена. Когда он начал класть драгоценности обратно, по счету, он вдруг закричал, что одно кольцо, украшенное бриллиантами, исчезло. Я, прошедший немало сражений на русском и итальянском фронте, никогда не испытывал такого страха, как в тот момент. Он начал суетиться, кричать и я боялся, что вот-вот он начнет буйствовать, когда он поднял коробку и нашел кольцо, которое при показе закатилось за крышку. Сколько бы он ни предлагал потом показать свои драгоценности, я больше на это не соглашался.