Предпоследний военный год (1917 год) - 1

Арпад Сабадош (Szabados Arpad)

Двадцать пять лет в СССР

 (1922-1947 гг.)

Фото:  Лейтенант Австро-Венгерской армии Арпад Сабадош после Русского фронта в Вене, 1915 г.

I. Предпоследний военный год (1917 год)

 Осенью 1916 года 64-й пехотный полк, к которому я был причислен как артиллерийский офицер, передислоцировали [с русского - В.Л.] на итальянский фронт. Причиной перемещения было то, что несколько офицеров и унтер-офицеров румын перебежали на сторону русских. В этот момент я как раз был в отпуске и только по рассказам однополчан знаю, что после побега наш полк в ту же ночь заменили немецкими частями. При этом немецкие солдаты с криками "Verfluchte Schweine" выталкивали венгерских и румынских солдат из окопов.

 Где-то в самом конце сентября 1917 г. на итальянском фронте мы выдержали страшное сражение, в котором батальон потерял большую часть своего состава. Большинство офицеров было ранено или погибло. Командир батальона, австрийский подполковник, бросился бежать, якобы потеряв рассудок, поэтому я как лейтенант запаса принял командование батальоном на себя. К тому времени, кроме меня, из офицеров на линии фронта оставался только один прапорщик. За ночь я восстановил связь с штабом бригады и доложил, что от целого батальона осталось меньше одной роты. Я просил сменить нас, потому что мы не в состоянии удерживать фронт. Начальник штаба бригады ответил мне, что сменить нас они не могут, потому что у них не осталось резервов и они боятся, что вот-вот сами угодят в плен к итальянцам. Но все же нас в ту же ночь сменили, и я отвел оставшуюся часть батальона в лесок. Здесь наш батальон продержали несколько дней и пополнили солдатами из разных частей. К тому времени объявился "потерявший рассудок" подполковник. После этого сражения мы попали на более тихий участок итальянского фронта, и тут я узнал о существовании приказа министра вооруженных сил, по которому офицеров, бессменно находившихся на передовой дольше всех, нужно направить в тыл, и ранее чем через шесть месяцев их снова посылать на фронт нельзя.

 Я прослужил на передовой без перерыва около двух с половиной лет, и так как офицер, которого передо мной назначили к переводу в тыл, получил ранение в живот, у меня появился шанс быть отправленным домой. К тому времени нервы мои были напряжены до предела. Поэтому я обратился к командиру полка с просьбой на основании этого приказа военного министра отправить меня домой. Полковник вызвал адъютанта и приказал ему немедленно запросить от командования бригадой офицера, который принял бы от меня командование малыми орудиями. В 1916 году в качестве эксперимента Австро-Венгрия ввела 37-миллиметровые пушки, которые в разобранном виде можно было перевозить, навьючив на спины лошадей, как пулеметы. Я был командиром подразделения, обслуживавшего две такие пушки.

 На участке фронта, куда мы попали, не было даже окопов, поэтому мы стояли на голой земле, под открытым небом. У меня был жар и ужасно болел живот, но я не хотел уходить, поскольку ждал, что меня вот-вот отправят в тыл. Когда температура у меня поднялась до 400С, а боли в животе не прекращались, я отправился на медпункт нашего батальона, начальником которого был молодой врач из Будапешта. Осмотрев меня, тот сказал, что подозревает, что у меня брюшной тиф, и поэтому лучше меня отправить в больницу. На что я ответил, что в тыл не пойду, потому что тогда потеряю право на шестимесячный отпуск, и что прошу разрешить мне остаться здесь, пока от командования полком не придет приказ о моем направлении домой.

 Помнится, я пробыл на медпункте дня два, аккуратно принимая порошки из толченого черного угля, а от болей мне делали уколы морфия, когда итальянцы начали обстреливать медпункт из пушек. Рядом с медпунктом была пещера в скале, и когда итальянская артиллерия начала нас обстреливать, все попрятались в этой пещере. Я тоже скрылся там. Там же находился командный пункт какой-то воинской группы, начальником которой был пузатый уланский подполковник. Дней за десять до этого он "совершал инспекцию" на нашем участке фронта и довольно громко разговаривал, а между нами и итальянским фронтом было не больше 15-20 метров. Согласно воинской дисциплине никто из офицеров низшего ранга не посмел сделать ему замечание, что здесь нельзя громко разговаривать, ведь как раз на этом месте стояли мои малые пушки и небольшой земляной пригорок обеспечивал лишь такое "прикрытие", что там можно было находиться только лёжа на животе. Поэтому я подполз к подполковнику и предупредил его, что здесь нельзя разговаривать даже тихо, и лучше ему немедленно отойти назад, так как итальянцы сразу же начнут стрелять. Едва мы отползли назад, итальянцы начали бросать ручные гранаты как раз в то место, где мы только что были. Теперь подполковник сразу же узнал меня и спросил главного врача, почему я здесь. Тот доложил, что у меня очень высокая температура, и он подозревает брюшной тиф, но я не хочу, чтобы меня отправили в больницу. Этот высокий, полный человек подошел ко мне, пощупал мой пульс, а затем приказал главному врачу, как только прекратится артиллерийский обстрел, сразу же отправить меня в больницу.

 К полудню меня положили на носилки, и два санитара в сопровождении моего денщика понесли меня на медпункт, расположенный подальше от передовой. Когда мы прошли уже минут двадцать, итальянский дозор заметил нас, и по нам открыли огонь. Один из снарядов разорвалась рядом с нами, и оба санитара получили ранения, денщик мой также был легко ранен, а я же отделался царапиной на лбу. Мы с моим денщиком Дёрде, молодым румынским цыганом из Трансильвании, продолжали путь, теперь уже пешком. Как только мы прибыли на медпункт, я сообщил о случившемся и просил послать за раненными санитарами. С этого медпункта меня очень скоро перевели в тифозный барак. Здесь я пролежал дней пять-шесть, но у меня не нашли тифозных бацилл и отправили в ближайший госпиталь. В это время немцы готовились к крупному наступлению на итальянском фронте, поэтому все госпитали, расположенные вблизи линии фронта, освобождали от раненых и больных, и теперь и речи не могло быть о том, что я снова вернусь на фронт.

Так я попал в Клагенфурт, где пролежал четыре-пять дней, и я помню об этом так хорошо только потому, что одна из сестер принесла мне немецкую книжку о шолете (венгерское кушанье из фасоли). Не помню, чтобы когда-либо читал что-то более остроумное. Клагенфурт тоже находился в зоне немецких военных действий, поэтому меня оттуда отправили дальше в тыл.

Так я оказался в Вене, где вскочил в санитарный поезд, отправлявшийся в Будапешт, с которым и прибыл на Восточный вокзал. Вокзал был полон солдат и кишел военными патрулями, поэтому я послал Дёрде вперед и показал, где меня ждать, а сам преспокойно, прогулочным шагом вышел из вагона, прежде чем меня отправили в какой-либо военный госпиталь.