В связи с подобного рода встречами я не могу не вспомнить мое первое посещение Брайтон Бич, которое произошло за несколько лет до нашего переезда в Америку. Это была моя первая командировка в Далласскиий университет. На пару дней я задержался в Нью-Йорке и по совету знакомых посетил ставший знаменитым район, населенный еврейскими иммигрантами из Советского Союза. Раньше мне приходилось бывать в еврейском квартале Брюсселя, где расположены магазины, в которых хасиды торгуют бриллиантами. Интересно было видеть их необычные одежды и прически, нравы и традиции. Но вся жизнь хасидского квартала демонстрировала полное спокойствие и респектабельность.
И вот, я очутился на Брайтон Бич. Увидеть такое в Нью-Йорке было для меня полной неожиданностью, хотя, как известно, в этом городе чудес не мало. На мгновение у меня возникло ощущение, что я попал на одесский рынок, где доброжелательно настроенные продавцы в характерной местечковой манере готовы были продать все, что твоей душе угодно. Но особенно меня потряс русско-английский диалект, на котором они говорили. Он представлял собой чудовищный, но вполне жизнеспособный лингвистический гибрид, подчиняющийся законам русской грамматики. Иногда словосочетания достигали такой степени изысканности, что, казалось, одному рафинированному русскому языку без помощи английского справиться было бы не под силу.
В какой-то момент в нескольких шагах предо мной оказались два парня лет 18-20. Один рассказывал другому, как он провел ночь с подружкой. Нормальных русских слов в диалоге мне услышать не удалось, но зато это был образец превосходного использования русской грамматики для обслуживания родного матерного языка. Услышанный разговор заставил меня лишний раз убедиться в могучей силе матерного русского языка, который, несмотря на ограниченный словарный запас, как мне показалось, мог вполне претендовать на самостоятельное существование. Загадочной для меня оставалась лишь степень универсальности законов русской грамматики, позволяющих обслуживать такое разнообразие языковых вариантов.
Мой первый визит в поселение русскоязычного еврейства на американской земле запомнился мне навсегда. Я дожжен признаться, что калейдоскоп зрелищ, открывшийся моим глазам, доставил мне огромное удовольствие своей колоритностью и неповторимостью.
Другая категория еврейских иммигрантов Денвера, включала выходцев из научной и технической интеллигенции, которые в советской системе занимали разные управленческие и административные посты. Они держались особняком и, несмотря на свой предпенсионный или пенсионный возраст, находили для себя ниши в общественной и профессиональной жизни города. Некоторые из них оказались состоятельными людьми, что позволило им приобрести индивидуальные дома и машины - блага недоступные тем, кто жил на благотворительную помощь Еврейского центра. По инициативе одного бывшего ленинградского специалиста С. Дукаревича, обладавшего незаурядными способностями, энергией и волей, был создано творческое объединение (наподобие Дома ученых), куда вошли русскоязычные профессора, кандидаты и доктора наук, представляющие в основном разные технические дисциплины. Соне и мне приходилось не один раз присутствовать на заседаниях этого объединения и выступать с докладами. Соня рассказывала о творчестве Осипа Мандельштама, Анны Ахматовой и Лидии Чуковской. Тема моих лекций касалась в основном сибирской язвы, повышенный интерес к которой был вызван биотеррористической атакой 2001 года. В то время слово антракс носилось буквально в воздухе, но никто не понимал, почему террористы избрали для атаки именно сибиреязвенный микроб. Среди русскоязычной публики я оказался единственным специалистом, кто мог квалифицированно рассказать об использовании антракса в качестве бактериологического оружия.
Весьма неожиданной для меня была встреча с моим коллегой по молекулярно-биологическим делам Сашей Мазиным. Однажды вечером он позвонил мне домой и сообщил, что по воли судеб он с женой Ириной тоже попал в Денвер, где они собираются обосноваться. На следующее утро мы назначили свидание в университетской библиотеке, которая находилась в том же корпусе, где я работал. У меня за плечами было уже больше двух лет пребывания в американской научной среде, поэтому я мог поделиться с Сашей своим небольшим опытом. В Москве Саша интересовался проблемами старения (геронтологии) и развивал молекулярно-биологическую концепцию, в которой он рассматривал происходящие процессы на молекулярном уровне. В МГУ долгое время он работал под руководством А.Н. Белозерского. В одну из его задач входила организация и проведение выездных школ и семинаров для молодых ученых, поэтому Сашу Мазина знало множество людей, работавших в этой области. В Денвере Сашин организаторский талант тоже не пропал даром. По его инициативе был создан семинар, на обсуждение которого выносились самые разнообразные проблемы гуманитарного, научно-технического и общественного характера. Семинарские встречи открыли нам немало интересных людей из числа представителей русскоязычной общины Денвера. Например, любители творчества Булата Окуджавы получили огромное удовольствие от коллекции записей, представленной Григорием Генделевым. Он познакомил нас не только разными исполнителями песен Окуджавы, но и дал интересный анализ творчества любимого поэта.
Там мы познакомились с бывшим сотрудником радиостанции "Свобода" который нам был хорошо известен по рубрике "Права человека". Вначале мы прониклись к нему большим уважением, т.к. еще с советских времен каждый представитель "Свободы" оставался для нас авторитетной персоной. Однако наше уважение сильно померкло, после того как, вернувшись из поездки в Китай, где прошло его детство, он сообщил, что формально коммунистическое правительство имело все основания расправиться с демонстрацией на площади Тынян-Мынь, поскольку официального разрешения на ее проведение не было выдано. Услышать такое из уст эксперта по правам человека, мне казалось невероятным. Но узнав, что наш знакомый уже несколько лет, как отошел от дел и находится на пенсии, я такие странные суждения списал на его возраст.
Свободное копирование
