Русская жизнь в Америке - 1

 23. Русская жизнь в Америке

 В первые же месяцы жизни в Денвере мы попытались познакомиться с людьми из русскоязычной общины, которая сформировалась вокруг православной церкви. Весной Костя уже бывал на Пасхальных праздниках в одном из храмов, принадлежавшем русской Зарубежной православной церкви, и его впечатления помогли нам составить некоторое представление об укладе этого церковного прихода. Во главе прихода стоял отец Стефан, перешедший в православие из католицизма. Он придерживался строго ортодоксальных взглядов, плохо говорил по-русски, вел службу на двух языках: английском и церковно-славянском. Помогал ему дьякон Иоанн - выходец из семьи православного священника, эмигрировавшего из России после октябрьского переворота. Служками были мальчики из числа детей, родители которых входили в церковную общину. При церкви существовала воскресная школа, дававшая ученикам элементарные знания об основах православной веры. Церковь размещалась в небольшом деревянном здании, специально приспособленном для выполнения обрядовых религиозных церемоний. Красивый четырехъярусный иконостас отделял алтарную часть церкви от купольной, над которой возвышалась небольшая колокольня. Изображенные на иконах лики святых и библейские сюжеты были написаны талантливым мастером иконописи Львом Ламинаго. Будучи одновременно и дизайнером, он умело придал внутреннему убранству церкви стиль классического православного храма.

 Вскоре мы познакомились с самим художником и его женой Наташей. Они эмигрировала из России в 1970-х годах, но их жизнь в Америке не сложилась. Через несколько лет у Льва стали проявляться симптомы рассеянного склероза, который скоро сделал его неподвижным и приковал к инвалидному креслу. Наташа посвятила все свое время уходу за больным, что лишило ее возможности зарабатывать деньги на жизнь. Друг Льва, известный художник Михаил Шемякин не раз приезжал в Денвер, чтобы помочь им в лечении, требующем значительных материальных затрат. Но, как известно, это заболевание неизлечимо. Вскоре семью ожидало новое несчастье: у Наташи обнаружили злокачественную опухоль, после удаления которой она уже не смогла встать на ноги. Льва поместили в дом инвалидов, где он провел несколько месяцев, иногда его привозили на службу в церковь. Вскоре приехала из России сестра и забрала его в Петербург. Там он прожил недолго и умер. Наташа и Лев были сердечными и милыми людьми, прекрасно знающими русскую литературу и искусство. Когда мы бывали у них дома, Соня со Львом состязались в знании русской поэзии, наперебой читая друг другу и нам стихи одного поэта за другим. Когда Лев лежал уже неподвижно в палате, и мы приходили навестить его, он чуть слышным голосом начинал снова шептать стихотворные строки и ждал от Сони ответного участия.

 Каждый раз в церкви, глядя на прекрасно выполненный алтарь, мы вспоминаем этих рано ушедших из жизни людей, оставивших после себя такое замечательное духовное наследство своим соотечественникам.

 Среди прихожан церкви мы встретили немало тех, кто во время войны был вывезен в Германию, а после падения фашизма не пожелал возвращаться в страну Советов. Они оказались в английской и американской зонах оккупации, откуда с большим трудом покинули лагеря беженцев и перебрались из Европы в Соединенные Штаты Америки. До войны семьи этих людей жили в основном в сельских районах Белоруссии и Украины. Так, мать Марии Свирской с четырьмя детьми попала в Германию из небольшой белорусской деревни, где в период коллективизации репрессировали ее мужа, который затем погиб в застенках НКВД. В Америке семья получила иммиграционный статус, дети приобрели профессии, обеспечившие им возможность зарабатывать на безбедную жизнь и открывшие дорогу в американский социум. Мария, наша ровесница, стала медицинской сестрой, вышла замуж за русского парня и родила троих детей, каждый из которых окончил школу, а затем - и университет. Мы познакомились с Марией, когда дети уже покинули родительский кров, муж умер, и она в одиночестве жила в двухэтажном доме, который в России называли бы особняком. В церковь на воскресную службу она приходила всегда элегантно одетая, с модной шляпкой на голове и в туфлях на высоких каблуках. Общаться с ней было одно удовольствие - так непринужденно и доброжелательно держалась она. Ее мать, дожившая до ста одного года, воспитывала детей с раннего возраста в православной вере, требуя неукоснительно придерживаться всех церковных христианских обрядов и праздников. Поэтому при отсутствии у нас твердых знаний в области православных традиций мы всегда могли рассчитывать на Марию, готовую в любую минуту придти нам на помощь.

 Каждый раз после очередной встречи с Марией мы вспоминала нашу молочницу Клаву, которая жила в деревне Воронино по соседству с нашей подмосковной дачей. Она принадлежала к тому же поколению, что Мария и мы с Соней. Клава родилась и всю жизнь прожила в этой деревне, обзавелась пятью детьми, хотя нормальной семьи у нее так и не получилось. Во время войны, будучи еще подростком, она начала работать в колхозе. Её разбухшие ноги с выпирающими венами, спрятанные в теплые валенки, красноречиво свидетельствовали о том непосильном труде, который взвалил на ее плечи колхоз и неустроенный деревенский быт. Перетаскивание пудовых мешков с картошкой и овощами, заготовка дров для дома, перевозка сена и кормов для коровы (единственной кормилицы детей) - все эти непомерные тяжести к пятидесяти годам необратимо подорвали могучее здоровье некогда крепкой женщины. От природы Клава была одарена не только жизнерадостным, оптимистическим характером, но и удивительно тонким чувством такта, делающим ее привлекательной для людей разного интеллектуального уровня. Однажды во времена Перестройки мы пришли к Клаве с группой американских кинооператоров, которых привез к нам на дачу наш друг Харлоу Робинсон. Они снимали фильм о русской деревне, поэтому возможность познакомиться с бытом и гостеприимством характерного деревенского дома их очень привлекала. Большая часть Клавиного семейства была в сборе и обрадовалась иностранным гостям. Тут же накрыли стол, по русскому обычаю поставив на него все, что нашлось в доме. В центре стола стояла бутыль с самогоном, который в Клавином доме никогда не переводился, хотя сама Клава не брала в рот и капли спиртного. Но по советской традиции деревенский дом без самогонки считался ущербным и обездоленным.

 Клава много рассказывала о своих родителях, погубленных коллективизацией, о том, как после войны оставшиеся в живых солдаты не хотели возвращаться в деревню, о мизерной плате по трудодням за работу в колхозе. Кинооператоров заинтересовал быт Клавиного дома, и поэтому они кое-что снимали для своего будущего фильма. Когда мы уходили, то присутствующая на встрече молодежь, разочарованно смотрела на нас, а потом парни спросили меня: "Наверное, американцам не понравилась наша самогонка, они выпили только по глоточку?". Ребята не привыкли к таким церемониям и были убеждены, что во всем мире принята русская норма потребления алкоголя - как минимум, граненый стакан.

 Известие о смерти Клавы мы получили, уже находясь в Америке. Она умерла, прожив немногим больше 60 лет. Ее похоронили на деревенском кладбище, сохранившемся рядом с когда-то действующей, но теперь стоящей в руинах церковью. Ее деревенский дом тут же опустел, т.к. детям не передалась по наследству старинная русская традиция любить землю, крестьянский труд и получать от него радость. Советская власть навсегда отбила тягу к земле. В очередной приезд в Россию мы навестили Клавину могилу. С надгробного камня смотрело на нас открытое улыбающееся хорошо нам знакомое лицо.

 Каждый раз, встречаясь в церкви с нашей новой знакомой Марией, красивой цветущей женщиной, живущей в Америке достойной благополучной жизнью, я думал о том, что сталось бы с ней, вернись она в свою белорусскую деревню. Удалось бы ей избежать Клавиной судьбы и не стать жертвой рабского колхозного труда? Поскольку по этой тропе прошли миллионы русского крестьянства, то нет сомнения, что и участь Марии была бы предопределена. Более того, бесчеловечная советская система никогда не простила бы ей "прошлые грехи" и безжалостно перемолола бы всю семью в своих жерновах.