Дед по линии матери, Дмитрий Иванович Елисеев, был выходцем из военно-инженерной семьи. Его предки осели в Томске, где его отец служил в чине фейерверкера - старшего унтер-офицера артиллерии. В царской России знаменитый Томский университет был одним из ведущих центров просвещения и культуры Западной Сибири. Однако город находился в стороне от Транссибирской магистрали, и поэтому в советское время ему была уготована участь второсортной провинции. Дед окончил специальные железнодорожные курсы и, получив диплом машиниста, начал работать на различных участках Транссиба. Вскоре узловая станция Боготол стала его постоянным местом работы. Дед был просвещенным человеком и долгое время после революции старался сохранять традиции, которым следовали в его родительском доме. В гостиной деда на этажерке стояли полное собрание сочинений Чехова, два тома Голсуорси ("Сага о Форсайтах"), сочинения Достоевского и другие книги. В нижней части этажерки, которая запиралась на ключ, были спрятаны издания, не жалуемые новой властью. Например, "Князь Серебряный", стихи А.К. Толстого, старые журналы "Нива" и т.д. Скрытые от глаз, они были показаны мне уже в студенческие годы, когда я приезжал на каникулы из Москвы.
В дедовской библиотеке были и "Три мушкетера" А. Дюма. Эту книгу очень любила моя мать и часто читала нам с братом отрывки из нее. Но книга исчезла, так и не дождавшись, когда мы могли бы читать ее самостоятельно. Дед очень огорчался, если из его библиотеки что-то пропадало. Однако со временем, к концу его жизни пропало все, чем он дорожил; в советское время эти книги уже никому не были нужны.
Когда собиралась вся семья Елисеевых, дед играл на гитаре и пел русские романсы. Для меня, маленького мальчика, это было первое посвящение в старинную русскую культуру, и мне очень хотелось быть похожим на деда. Однако гитара считалась мещанским инструментом, и о ней пришлось забыть. Спустя 20 лет, в мои студенческие годы интерес к игре на гитаре стал возрождаться, но, к сожалению, я так и не осуществил своей детской мечты.
Дед был по природе созерцателем. Ему нравилась тихая, размеренная жизнь с такими периодическими развлечениями, как рыбалка, походы в лес за грибами и ягодами, путешествия. Он не любил компании и обычно довольствовался кругом своей семьи. Когда я немного подрос, и мне стало 9-10 лет, дед стал брать меня и свою младшую дочь, которая была старше меня всего четырьмя годами, на рыбалку. Его выездная лошадь Сивка-Бурка уже ушла в небытие, и мы втроем отшагивали шесть километров до места, где река Чулым ближе всего подходила к городу. Дед нес бредень, а нам доставалась всякая мелочь в виде котелка и корзины с небольшим запасом еды. На реке дед заходил в глубину, а мы с Валей тащили бредень по берегу. В те времена в реке водилось много рыбы, поэтому наш улов всегда составляли не менее десятка небольших щурят и маленьких окуньков. Обратный путь казался более длинным и утомительным, но радостных воспоминаний и нам, и деду хватало надолго.
Дед недолюбливал советскую власть и старался быть в стороне от политики. Правда, когда-то, в 1920-х или 1930-х годах ему поручили вести состав, в котором ехал нарком путей сообщения Л. Каганович. Нарком пожелал лично познакомиться с машинистом и пожал ему руку. Дед долго с гордостью вспоминал об этом, пока наркома не уличили в преступлениях вместе с "великим" вождем. В очередной мой приезд из Москвы на каникулы дед мне сказал: "Я думал, он приличный человек, а он оказался, как все".
В день объявления войны, 22 июня 1941 года собралась вместе вся наша семья, обсуждали дела, в которых я, только что закончивший первый класс, мало что понимал. Я слышал, как дед спросил: "Интересно, что было бы с Марксом, если бы он был жив: уничтожил бы его Гитлер, как и других евреев, или нет?" Я вопроса не понял, так как не знал, кто такие евреи. Несколько месяцев спустя, когда город заполнили огромные толпы эвакуированных, мне стал понятен смысл того, о чем спросил дед. Я прозрел; оказалось, что мальчик Володя Шмулевич, с которым я сидел за одной партой, тоже был еврей.
В моем детстве дед никогда не высказывал при мне политических суждений. Но невозможность приобрести что-либо необходимое всегда вызывала в нем реакцию, по которой можно было понять оценку происходящего. Однажды на мою реплику: "Ты всегда чем-то недоволен", - дед, ничего не ответив, откуда-то достал папиросу и закурил. То был единственный раз, когда я видел его курящим. Бабушка сказала: "Ну, Юрка, ты довел деда". Дед не пил водку, лишь иногда, по случаю, выпивал крохотную рюмочку какой-то настойки; графинчик с этой настойкой бабушка всегда держала в буфете.
От моего деда, Дмитрия Елисеева мне по наследству досталась книга "Поучение Иоанна Златоуста ", переведенная с греческого языка на церковно-славянский и изданная в 1787 году. Бабушка, будучи глубоко верующим человеком, бережно хранила реликвию, подаренную отцом деда им на венчание. По семейной традиции, я завещал эту священную книгу моему внуку Егору.
Свободное копирование
