Моя кузина Нина, также как и я, весной закончила институт в Киеве, но никуда дальше поступать не собиралась. Ее высокая, стройная фигура, с плоскими грудью и бедрами, носила скорее мужские очертания. Главным и большим украшением Нины были глаза: большие, черные, правдивые и ниже пояса тяжелая коса. Сама Нина была недовольна своим ровным, не совсем свежим цветом лица и довольно толстыми ногами. Мне она казалась красавицей, возможно потому, что одевалась очень элегантно и со вкусом, а я по неопытности относила это на ее личный счет.
По утрам Нина долго ходила с непричесанной косой, в халате и в стоптанных домашних туфлях. Впечатление Нина производила неприветливой, мало разговорчивой, иногда резкой и унылой. Происходило это от ее застенчивости, так как в глубине души она была очень чувствительна, доверчива и серьезна. Нина ничего не делала, не читала, казалось, ничем не интересовалась. Свое хроническое грустное настроение, она изливала в пении.
Часто, вернувшись вечером из школы, я устало забиралась на диван в углу залы. Сумерки постепенно сгущались и только, падавший со двора сквозь кружево занавесок, свет фонарей ложился узорами на паркетный пол и освещал, склоненную у рояля фигуру Нины. Аккомпанируя себе, Нина пела с большим чувством, на «цыганский манер» и слегка растягивая слова, модные тогда романсы:
«Я вас ждала с безумной жаждой счастья,
Я вас ждала… А вы, вы все не шли…»
– звучало с тоской ее низкое контральто.
Слушая, я глубоко, до сладких слез переживала это настроение непонятной грусти.
– И что это вы здесь размазались! – говорила часто, входя и зажигая свет, тетя Нюня, – пойдем лучше в кино, хорошая картина идет.
– Не хочется, да я уже сегодня выходила, – отказывалась Нина, – ах, мама, а кого я сегодня видела. Угадай!
– Ну как я могу угадать, мало ли кого?
– Песецкого, (артист драматического театра). – Ах, какой он интересный! И посмотрел на меня, как будто знает, кто я.
– И наверное знает, – сказала тетя, – брось ему на сцену в следующий раз цветы, когда пойдешь в театр.
– Брошу, непременно брошу. Я стояла у витрины, когда он проходил, и рассматривала серьги: вот это серьги! – вообрази – два огромных бриллианта, вставлены так тонко, что оправы не видно, горят как звезды и по величине вот такие; – показала Нина, прикладывая Ноготь указательного пальца к суставу большого, – огромные, стоят целое состояние, и мечтать нечего.
– Почему нечего? – сказала тетя, – вот, если выйдешь замуж за Варнич-Варницкого, то папа тебе к свадьбе подарит.
– Я, за Варнич-Варницкого? За этого плюгавца! Терпеть его не могу, да и он меня не любит. Все говорят, что ему интересна не я, а мое приданое.
Варнич-Варницкий, сын профессора Киевского Университета, уже два раза делал Нине предложение и оба раза получил отказ, но продолжал ухаживать и грозил, что если в третий раз получит отказ, то застрелится. Нина называла его комедиантом, дураком и слышать о нем не хотела.
– В конце концов не такая уж я и уродливая, может и меня кто-либо полюбит, а не мое приданое, – говорила обиженно Нина.
– Что ты выдумываешь. Варнич-Варницкий наверное искренне тебя любит. Чего бы он так настаивал, есть же и другие богатые невесты, не ты одна. А я вот все думаю, какую шубку мне на зиму сделать, как ты думаешь?
– Может каракулевую? – предложила Нина.
– Каракулевая, каракулевую!… Каждая еврейка ее носит. А знаешь что папин Берштейн сказал: «Она шла по Крещатику и несла на себе каракулевое манто», – подражая еврейскому акценту, смеясь, сказала тетя Нюня.
Свободное копирование
