19 декабря 1950
Нет на свете человека более оптимистического, более легкого, более… уж, не знаю, право, что еще!
У меня глаза не завязаны.
Я прямо и остро смотрю вперед – и в этом отношении я не близорука: я все вижу. Приближается гибель, материальная гибель – но разве это что-нибудь значит?!
Погибала я не раз – и от холода, и от голода, – погибала я многократно. Но какая живучесть!..
Работает только правый глаз. Наплевать!
Сердце работает плохо. Наплевать!
Легкие работают плохо. Наплевать!
Память сдает. Наплевать.
Но мозг и сердце работают хорошо.
И это, товарищи, все. Это – много.
Конец ноября – в Москве. Третьяковская с божественной Владимирской (из-за нее я, собственно, и пошла в Третьяковскую, из-за нее и прошагала все залы – из-за нее, бывшей на поле Куликовом!). Елоховский собор с божественно-прекрасным патриаршим хором (и от него: от хора, от собора, от духоты – «сомлела», как боярыня XVII века, – сердечные припадки каждый день). Вот и вся «культурная» Москва.
А Москва сегодняшняя – великолепна. Как загорается она в сумерки, красавица! Какие ожерелья, какие запястья надевает к пяти часам пополудни. Как красуется и как бахвалится, какая страстная строгость в ней, какая невинная щеголеватость!.. Царская невеста, ханская наложница, разве знаешь ее истинное имя – самой первой в мире, самой прекрасной и самой сильной…
Полюбила ее в этом году – и возгордилась ею.
То солнце – то снег – то слякоть – то гололедица. Царица мира. Сталинская, наша – крепость и прелесть, волшебство и чертеж, расчет и магия: Москва, Москва… Ужель та самая, с кривыми улицами, с акробатическими пролетками московских извозчиков, с одурманенными ордынскими особнячками, с Рядами, с Пассажами, с Вербами, с миллионами Варварки и с грошовой нищетой окраин?
И та, и не та… Красавица, лебедь, колдунья!.. И весь мир – к ней. И весь мир – под ней.
«Белу ручку протянула, сережками поманила, золотым кольцом мигнула, весь свет покорила…»
Мне бы жить под твоей сенью, Москва.
Легче стало бы и проще.
Но: держит Ленинград. Не городом уже, а призраком. Шизоидный брат.
Развал домашнего хозяйства. Катастрофическое безденежье. Отсутствие мерной и планомерной работы (и не моя вина в том, товарищи!). Отсутствие стимула и хлыста. Музейная замороженность. Нездоровье. Зубы. Сердце. Сны. Ничья рука не протянута навстречу.
Ничье сердце не откликается улыбкой.
Ни – че – го! Ни – ко – го?
А у меня дров нет, деточки!
А у меня хлеба нет, деточки!
А у меня жизнь отымают, деточки!
Можно бы написать поэму. Но адрес только один: секретариат Сталина – лично, черт возьми.
Встречаю Ахматову, часто: замороженная, снова важная – печатают! Переводит средне. Готовит сборник: средний. Гимн РСФСР безусловно хорош. И хорошо на музыку ложится.
А о Левушке – ни слова. «Не надо говорить, все по-старому…» – на углу Надеждинской, после водки, после ужина.
Бедный Левушка! Плохая у него мать! Да и матери не знал никогда, бродяга! Сначала у бабушки, потом у теток (от любимой к нелюбимым!). Потом – у матери, в передней ее любовника… Господи, он даже не поел досыта…
1074 Имеется в виду стихотворение Ахматовой «21 декабря 1949 года» (Огонек. 1950. № 14), название которого – дата рождения Сталина. Последняя строфа этого стихотворения:
И вольно думы их летят к столице славы,
К высокому Кремлю – борцу за вечный свет,
Откуда в полночь гимн несется величавый
Свободное копирование
