Memuarist » Members » Sofia_Ostrovskaya » Софья Островская. Дневник - 345

Софья Островская. Дневник - 345

15.06.1943
Ленинград (С.-Петербург), Ленинградская, Россия

15 июня, вторник. Ул. Желябова

После недели, проведенной у себя дома, в работе, в людях и в какой-то домашней ерунде, выехала сюда в субботу вечером, но в трамвае встретила Ксению, и Ксения затащила меня к себе. Был очень теплый солнечный вечер, было очень хорошее, нежное небо, был канун Троицы. У Ксении пила чай, слушала пластинки, бил озноб, самочувствие было тяжелое: 39°. Ночевала у нее – плохо, с бредовыми снами. К 8 утра Т° спала до 37,8. Ничего гриппозного. Видимо, просто модный ленинградский авитаминоз. Желудочные боли притом.

Утро у Ксении – в одиночестве. Она, розовая и светлая, вся в светлом, нарядная и торжественная, словно в церковь собралась. Но идет просто в свою рационную столовую. А я остаюсь одна, еле брожу, ослабевшая и больная, по ее квартире в доме Иезуитской коллегии, медленно одеваюсь, медленно причесываюсь (болят волосы – как и всегда у меня во время болезни!). Читаю Пастернака и Ахматову. За громадными окнами большой тихий двор, много солнца, много неба: Троица – всегда в такой день память о каких-то цветах, о белых платьях, о пыльном солнечном луче в костеле, о кадильном дымке, голубым облаком вступающем в луч, о мажорных гимнах и органных рокотах. Детство, детство… ранняя юность, растоптанные цветы на каменном полу… Отошла от окна. Почудилось: снаряд попадет во двор.

Нахожу стихи Ахматовой, о которых вспоминала на днях в этой тетради:

Тот город, мной любимый с детства,

В его декабрьской тишине

Моим промотанным наследством

Сегодня показался мне.

Самая замечательная и страшная строфа вот эта:

Но с любопытством иностранки,

Плененной каждой новизной,

Смотрела я, как мчатся санки,

И слушала язык родной[1].

Это вот подмечено у нее умно, тонко и горько. Сборник «Ива» – 1940[2]. Показательно. Писать ей уже не о чем – и, пожалуй, довольно[3]. Причины, собственно, не социальные, а физиологические: климактерия. Но физиологические причины она заставляет причинами социальными (так прелестней и трогательней – авось когда-нибудь Запад вздохнет – «ах, какая поэтесса пропала!»). Она большой поэт, очень большой и настоящий, но весь гений ее от пола и его функций. У нее расстрелян первый муж[4] и выслан единственный сын[5], но для ее творчества и творческой жизни (во всем ее комплексе) это гораздо менее важно, чем угасание сексуального горения в ней самой. Она – только женщина. Даже не мать – мать она была (именно БЫЛА) странная. Сын говорил о ней как о хорошей и милой знакомой, как о старшем товарище. Сына воспитывала бабушка – мать Николая Степановича[6]. Потом он жил один, и Ахматова к нему заходила – в гости, потолковать, послушать его стихи, рассказать о новой Анне в жизни Пунина[7], ее третьего мужа.

Теперь она где-то на юге – в Средней Азии, кажется. Сходила с ума от немецких бомбежек в 1941 году – говорят, боялась выходить из убежища. Увезли на самолете[8].

Помню ее так четко: 1919–1921: Дом литераторов и Дом искусств[9] – четки, синее платье, бурый мех на плечах, альтмановская зарисовка[10]. И позже – встречи в филармонии, в театрах, на Моховой, у поэтов, во «Всемирной литературе». Мы не были знакомы, но обо мне она знала многое и не любила меня. Со мною тогда почти все время бывал Замятин – а я была красивая, молодая, я ему очень нравилась (или чуть больше), и он мне очень нравился (или чуть больше). Ахматова недоброжелательно и холодно посматривала на меня своими длинными глазами. Замятину же, неизменно подходившему к ней при встречах, говорила всегда одно и то же:

– Не благословляю!

Он, смеясь, передавал это мне – тоже всегда. А я расстраивалась, и мне делалось грустно. Ахматову ведь я так любила, я мечтала о беседе с ней как о высшей милости судьбы. Но судьба оказывалась жестокой: Ахматова меня видела, знала мое лицо и мое имя и не хотела меня. Глядя в мои глаза, такие блестящие, в которых жили, жили ее строки, она говорила чуждо и отстраненно:

– Не благословляю!

Тогда мне было очень больно, и я не понимала, что все (все) заключалось в том, что я была хороша, что во мне была сверкающая юность и что я нравилась Замятину. Женщина… женщина!.. В то время, однако, я этого не понимала.

[1] 714 Цитируется стихотворение Анны Ахматовой «Тот город, мной любимый с детства…» (1929).

[2] 715 Сборника с таким названием у Ахматовой нет. В 1940 г. вышел ее сборник «Из шести книг». Первый раздел этого сборника назывался «Ива» (по первому стихотворению).

[3] 716 Ср. запись в дневнике Боричевского за 23 мая 1940 г.: «Выступление Ахматовой. Она читала свои стихи в Союзе писателей. После чтения высказывались только двое – старые поэты. Молодые молчали. Стихи очень звучные, музыкальные и прочее. Но никто ничего не понял. Так и разошлись в полном недоумении. Мой сон оправдался: Ахматова не найдет своего тона в современности» (ОР РНБ. Ф. 93. Ед. хр. 12. Блокнот 69. Л. 11–12).

[4] 717 Н. Гумилев, муж Ахматовой в 1910–1918 гг., был расстрелян в 1921 г.

[5] 718 Сын А. Ахматовой и Н. Гумилева Лев Гумилев был арестован 10 августа 1938 г. Отбывал наказание в Норильском лагере. В 1944 г. был отправлен на поселение, откуда добровольцем ушел в действующую армию.

[6] 719 Имеется в виду А.И. Гумилева. Л. Гумилев рос и воспитывался у нее (в Царском Селе, в ее тверском имении Слепнево, с 1917 г. – в Бежецке) до 1929 г.

[7] 720 Островская, вероятно, имя Анна использует как нарицательное для обозначения жен Пунина (первая жена Н.Н. Пунина – Анна Евгеньевна Аренс, вторая, гражданская, – Анна Андреевна Ахматова). Женщина, с которой Н.Н. Пунин в конце 1930-х гг. соединил свою жизнь, – Марта Андреевна Голубева, искусствовед, коллега Пунина по педагогической работе.

[8] 721 Ахматова была эвакуирована из Ленинграда 28 сентября 1941 г. Через Москву и Чистополь 9 ноября добралась до Ташкента. В Ленинград вернулась 1 июня 1944 г. Об эмоциональном состоянии Ахматовой перед эвакуацией см.: Гинзбург Л. Проходящие характеры. М., 2011. С. 71; Шапорина Л.В. Дневник. М., 2011. Т. 1. С. 368, 444.

[9] 722 Дом искусств – учреждение, созданное в 1919 г. в бывшем доме купцов Елисеевых (Невский, 15) для материальной и социальной помощи деятелям культуры. Здесь проходили лекции и вечера, возникло творческое объединение «Серапионовы братья».

[10] 723 Ассоциация с портретом Ахматовой работы Н. Альтмана (1914). Островская могла видеть этот портрет еще в детстве, на выставке «Мира искусства», развернутой в 1915 г. в Бюро Добычиной (Марсово поле, 7), или в начале 1920-х гг. в Отделе новейших течений Русского музея. Затем несколько десятилетий портрет находился в запасниках музея.

20.05.2026 в 20:33