Апрель, 26, воскр[есенье]. 21.30
Маме плохо: отеки увеличиваются, задет уже низ живота. Она боится, мучается, слабая, беспомощная, старенькая, с глазами Долорозы.
– Мне бы только пожить, с тобой еще пожить, посмотреть, дождаться твоей славы…
Первая попытка достать лекарства по блату. Если не удастся, завтра сделаю вторую попытку.
С утра снег, холодно, метель. Говорят, двинулась Ладога. Говорят, что у советских войск на Ленинградском фронте большие успехи, о которых официально объявят только к майским праздникам. Много говорят.
Вечером принесли 100 гр. табаку. Плачу 200 руб.
Купила табак лишь потому, что в эти страшные для меня дни табак мне нужнее хлеба. Ежеминутно слежу за резко изменившимся лицом мамы – и «делаю лицо».
– Все хорошо, скоро поправишься, тогда уедем…
Мама мечтает о Кавказе, о фруктах, о солнышке, вспоминает свое детство, юность.
Мне больно – и страшно. У меня нет сил. Никто мне помочь не может (или не хочет). Я – одна. Одна, как всегда.
От брата не скрыла ничего. Испугался. Сразу обругал врача – «не может быть!». От страха теряет голову, прячет голову под крыло, хамит еще больше, сам больной, зеленый, с кровавыми ранами на ногах.
У меня есть деньги, золото, брильянты, меха и шелка. А мне нужно масло, сахар, мясо, нежные крупы: этого всего у меня нет. И достать я не могу.
Неужели так кончается жизнь – жизнь моей матери и моя жизнь?
Кто мне ответит за нее, за эту драгоценнейшую жизнь, стимулирующую и мою бытность в жизни?
Вы ответите, вы, мой милый собеседник мирных лет. Лишь бы мне встретиться с вами, лишь бы не пройти мимо ваших путей.
Ваш долг растет с каждым часом. А я и была и буду самым неумолимым из неумолимых кредиторов.
Мама.
Очень страшные дни.
Мама умирает от голода.
Свободное копирование
