В начале июня я начала работать в хирургическом отделении госпиталя, если не ошибаюсь, расположенного в бывшем доме богача Сычева. Помню, что дом этот стоял недалеко от паромной переправы. В основном в этом госпитале лежали раненые и больные с осложнениями после сыпного тифа.
Работа волонтерок заключалась в дневном дежурстве по палатам. Помогаешь сестре милосердия. Подаешь больным пить, "утку", убираешь в палатах, вытираешь пыль, подтираешь полы. Мне с утра приходилось работать в перевязочной. Помаленьку нас, волонтерок, обучали делать перевязки, вплоть до того, чтоб забинтовывать грудь (это сложно). Я осваивала это дело хорошо, но была у меня одна беда: от дурного запаха, вида крови и гноя мне делалось плохо. Я старалась держаться, не показывать вида, но мое позеленевшее лицо выдавало меня, и тогда сестра отсылала меня в палаты.
В палатах лежали раненые и больные красноармейцы и пленные белые. Иногда начинались между ними споры, перебранки, которые доходили до того, что наиболее горячие спорщики бросали друг в друга разные вещи, попадавшие под руку. Приходилось их утихомиривать, уговаривать: "Товарищи, дорогие, перестаньте! Сейчас вы все одинаковы - вы больные. Вот поправитесь, тогда и будете разбираться". После таких иногда очень тяжелых дежурств я приходила домой уставшая. Есть стала совсем мало, только хлеб, молоко. Мясо и суп видеть не могла, все мне отдавало запахом перевязочной. Тетя Фина начала уже беспокоиться за мое здоровье, но я упорно работала: мне казалось постыдным бросить работу, проявить свою слабость.
Помимо волонтерок были в госпитале и санитары, все - пленные австрийцы. Помня Варины слова об австрийцах, что они не враги, а пленные, то есть несчастные люди, я относилась к ним хорошо. Была с ними приветлива, всегда разговаривала, когда они заговаривали со мной. И мне казалось, что и они тоже дружественно относятся ко мне. Да оно так и было. Жили они в комнате при госпитале. Как-то я встретилась с двумя санитарами около их комнаты. Австрийцы поздоровались и один из них сказал: "Барышня, зайдите к нам, посмотрите, как мы живем". Не желая обижать их отказом, я зашла. Села у стола. Стали разговаривать. Я мельком взглянула на стену. Там висит несколько открыток. Присмотревшись, я поняла, что это непристойные открытки. Вся кровь бросилась мне в лицо. Я резко встала и быстро пошла к выходу. "Барышня, что с Вами?", - растерянно говорил мне вдогонку австриец. Но я хлопнула дверью и ушла в палату.
С этого времени я совершенно не замечала австрийцев. Не отвечала на их приветствия, проходила мимо с замкнутым и презрительным выражением лица. Они, вероятно, сначала не понимали, в чем дело. Может быть, потом до них дошло. А я стала просто избегать их и не звала санитара, когда нужна была его помощь, старалась справиться сама.
Настал день, когда я увидела первого умершего. В этот день я почему-то пришла в госпиталь значительно раньше начала работы. День занимался солнечный, ясный. Я хорошо прошлась и зашла в вестибюль госпиталя бодрая, веселая. Вижу сбоку, у лестницы на второй этаж, стоят носилки и на них лежит человек. Никого кругом нет. Подошла я к носилкам, взглянула, и сердце мое сжалось. Передо мной лежал мертвый юноша. Бледное исхудавшее лицо. Глаза закрыты, и черные густые ресницы обрамляют их траурной каймой. Я гляжу на эти закрытые глаза, на эту траурную кайму ресниц, а в памяти всплывают скорбные строки:
Ваши пальцы пахнут ладаном,
На ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо Вам,
Никого теперь не жаль.
Этот мертвый юноша, эти ресницы черные и густые напомнили мне нашего Борю. "Да, да, именно "на ресницах спит печаль". Вся скорбь смерти, вся печаль в этих закрытых глазах. Г де-то сейчас Боря? Жив ли он?", - так стояла и с тоской думала я.
Тут сзади послышались голоса санитаров - австрийцев, которые, очевидно, пришли за носилками, и я, чтоб не видеть их, поспешно начала подниматься по лестнице.
Свободное копирование
