1920-й год - 6

1920 - тяжелый год. Началась эпидемия сыпного тифа. Многие здания заняты под госпитали. Наше здание, где размещалась гимназия, забрало военное ведомство. Мы теперь занимаемся в каких-то задних комнатах Копыловского театра. Магазины Фирсова и Второва заняты, дом купца Хакина конфискован и там тоже развернули госпиталь. В этих госпиталях лежат и большей частью умирают люди, и "белые", и "красные".

В конце февраля приехала из Ключей Зоя. Она сказала, что дядя Степан Борисович Борисов в Бийске, болен тифом. Об этом им кто-то сообщил из Чемала, где дядя находился последнее время. Целый день Зоя искала его по госпиталям и только к вечеру нашла в хакинском доме. Дядя был очень болен, высокая температура, теряет сознание, но Зою, свою дочь - любимицу, он узнал. Поговорил с нею. Рассказал, что его очень били, по ошибке приняв за кого-то другого. Сказал Зое, что все его имущество, а главное, материалы и дедушкин архив находятся в Чемальском женском монастыре у игуменьи матери Лидии, которая обещала все сохранить.

Зоя пришла расстроенная и заплаканная. Мы нашли попутчика в Ключи и наказали, чтоб Вера немедленно приезжала: дядя плох. На следующий день Зоя ушла с утра в госпиталь и вернулась оттуда часов в 6 вечера. В 5 часов вечера дядя Степан умер, не приходя в сознание. Где-то часов в 10 вечера приехала Вера. Все мы были в большой печали: настала тяжелая полоса в жизни нашей родни - полоса утрат.

На другой день мы трое: Вера, Зоя и я пошли в госпиталь, находящийся в доме купца Хакина (это у Хакина мой папа имел кредит, то есть брал товары в долг, когда приезжал в Бийск на миссионерский сбор). Но в госпитале тела дяди Степана не оказалось. Его уже отправили в подвал Второвского магазина, где был устроен городской морг. Спускаемся в подвал, у меня душа замирает от страха, но я не показываю вида: мне так хочется морально поддержать Веру и Зою. Вошли. Страшная картина. Кругом мертвецы в гробах и просто на полу, причем в разных позах. Наконец нашли дядю. Он лежал на носилках в благообразной позе: Зоя накануне заплатила санитарам, чтоб было все в порядке.

В этот же день мы все родные, то есть еще с нами тетя Фина, Леля и Елена схоронили дядю Степана Борисовича в Казанке перед алтарем церкви, которая находилась напротив Мужского Бийского монастыря. К вечеру этого же дня Вера с Зоей уехали домой в Ключи. Потом Вера мне рассказывала, что тетя Елена, узнав о смерти дяди Степана, горько заплакала. Вот и кончилась ее жизнь с этим человеком, за которого она выходила замуж по воле матери, не любя. Прошла жизнь, полная бед, неустройства и без душевной близости. Каждый жил своей жизнью, общими были только дети. Жалко и тетю, жалко и дядю Степана. Дед В.М. Постников дядю очень ценил как человека серьезного, совсем не пьющего (что весьма редко среди алтайцев). Как священник он не был равнодушным духовным чиновником. Ему все что-то хотелось делать для народа. Он все вынашивал какие-то "прожекты" и додумался! В 1970 году, когда я была в Горно-Алтайске, мне показали книжку, в которой было черным по белому написано, что когда на Алтае алтайская интеллигенция в лице известного художника Гуркина Г.И. (ученика художника Шишкина), врача Виктора Тимофеевича Петрова-Тибера (сын отца Тимофея, у которого мама жила в качестве экономки) и других затеяли организовать каракорумское правительство, дядя Степан должен был занять пост министра просвещения. Вот это новость так новость!

А мы все жили и ничего не знали. Так и вся семья Борисовых сошла в могилу, не зная ничего об этом. Жена, дети будущего министра! Какое же было глубокое заблуждение, какая же была страшная ошибка, какая тяжелая вина перед всей семьей со стороны дяди Степана!

Теперь только мне стало понятно, почему в 1937 году погиб Сережа, с юных лет участвовавший в революционном движении. Сидевший в тюрьме, проведший молодость в революционном подполье, принимавший участи в экспедиции (в Монголии), за которую был награжден орденом Боевого Красного Знамени. При царе отец страдал за "грехи" сына. Позднее сын заплатил жизнью за грехи отца. Да, трагична судьба Борисовской семьи!

Или в конце марта, или в начале апреля 1920 года (теперь уже не помню) подошло для нас печальное время: 1-ая Ленинская батарея 5-ой армии уходила из Бийска. Настало время прощания с так полюбившимися нам Василием Петровичем Серебряковым и комиссаром Леонидом Ефремовичем. Последний вечер мы посидели за прощальным ужином, много было сказано друг другу хороших и добрых слов. Тетя Фина приготовила подорожники. Нажарила мяса, сварила яиц, напекла плюшек и пирожков с ягодой. А то ведь что в пути-то? Солдатский паек. Не густо!

В день проводов я не пошла в гимназию, сердце мое разрывалось от тоски. Зачем мне теперь эта гитара, с кем я буду петь романсы? Уезжает комиссар! Похоже было, что и командирам-то не очень хотелось уходить. В ограде и на улице шум. Это грузится штаб из второго дома. На первом этаже нашего дома плачут родные: их дочка Галя уезжает со своим мужем (начпрод батареи).

У Василия Петровича сборы недолги. Леонид Ефремович уже пришел со своими вещами. Настала минута прощания. В горе я не видела, как прощались наши друзья с моими родными. Запомнила только, как прощались они со мной. Василий Петрович крепко пожал мне руку и сказал: "Ну, Ниночка, прощайте! Спасибо Вам за заботы, за то, что ходили с моим вестовым получать мой паек, убирали в моей комнате. Мы ведь славно дружили с Вами!". А Леонид Ефремович, взяв меня за обе руки, улыбаясь, сказал: "Ну с кем мне теперь петь романсы? Да и гитары нет. Прощайте славная хорошая девочка Нина! Я всегда, всегда буду вспоминать о Вас. А может быть, мы еще и встретимся?! Еще об одном прошу Вас, Ниночка. Крепко помните и хорошенько подумайте о том, о чем мы говорили с Вами. Это будет очень важно для Вашей жизни. Ну, ладно: дальние проводы - лишние слезы. Прощайте, мой дружок!". И он поцеловал мне руку, как заправской даме. Я смотрела на него сквозь пелену слез и ничего не могла сказать. Все пошли за ворота провожать наших друзей, меня же душили слезы, я не хотела показывать их людям и поэтому не пошла, а села в кресло и старалась успокоиться, чтобы мои родные не видели этих слез. Через некоторое время вдруг слышу быстрый топот по лестнице. В дверях появляется Леонид Ефремович. Радость залила мне сердце.

-Остаетесь?! - с тайной надеждой в душе воскликнула я.

-Нет, забыл в комнате Василия Петровича нужную тетрадь, - ответил комиссар.

-Ну, еще раз прощайте, а может быть и до свиданья, моя дорогая!

Он пожал мне руку и быстро начал спускаться по лестнице.

Около 4-х месяцев прожили рядом с нами Василий Петрович и комиссар. А мне казалось, что это были друзья чуть ли не с самого раннего детства, так я привязалась к ним, особенно к Леониду Ефремовичу. Нет, судьба была явно благосклонна ко мне! Для первого знакомства она обязательно посылала мне добрых людей, которые представляли именно ту среду, в которой мне суждено было прожить всю жизнь. Счастливое знакомство с Чирковыми - и потом многолетняя жизнь в среде крестьян. Счастливое знакомство с командирами Красной Армии, коммунистами, их поведение, беседы с ними, из которых я многое узнала, усвоила новые истины и взгляды на жизнь.

Так вот они какие люди, эти коммунисты! А ведь как много плохого я слышу о коммунистах в среде обывателей. Можно сказать, что Василий Петрович и, особенно, комиссар повернули меня лицом к новой жизни. Конечно, я еще не все приняла в этой жизни, но я была уже сочувствующей советской власти, а не белым. А слово "комиссар" стало для меня синонимом идейности, честности и благородства. Таким оно и осталось для меня на всю жизнь. Встреча с этими людьми повлияла в дальнейшем и на мой жизненный выбор.

Вы же, дети, знаете, что значило для меня слово "коммунист". "Ведь это же коммунист, как он мог допустить такое!", - иногда вы слышали от меня. Или такой мой совет людям: "Обратитесь в парторганизацию, они-то уж там разберутся как надо". Откуда была у меня такая вера? А все оттуда, из юности, от знакомства и дружбы с первыми коммунистами, оказавшимися, к счастью, настоящими людьми.

Наш дорогой командир, мой дорогой комиссар! Не суждено было нам встретиться вновь. Где вы? И как прошли вы свой жизненный путь? Уцелели ли вы в огне гражданской войны? Ничего нам не известно. Только светлая память о вас навсегда осталась в моей душе. Ужасно скучно было первые дни. Так пусто, так пусто!