В числе вещей, которые я привез из Петербурга, был у меня свисток-сирена, с наредкость пронзительным и противным звуком. Других таких, в полку не было. Еще на занятиях в резерве я приучил к нему роту. Один протяжный свисток — значило «внимание». Два коротких — вызов начальников. Три коротких — вся рота ко мне.
Вперемежку с криками, стал махать палкой и свистать: раз-два-три… раз-два-три…
Еще раза два крикнул, свистнул и вижу показывается голова фельдфебеля Ермолова, взводного Камкова, выскакивает один, другой, третий… Кучка здесь, кучка там… Наконец повалили… выскочила вся рота..
В написанном виде это довольно длинно. На самом деле все заняло не больше минуты. Ко мне подскочил Комаров:
— Вашесбродие, не стойте так, бегите, убьют!
Точно не все равно было стоять или бежать.
Весь воздух кругом выл и свистал. Как сейчас помню, один подлый осколок пропел около самого левого уха. Но в эту секунду мне совершенно было все равно, убьют или нет.
Никакого «упоения в бою и бездны мрачной на краю», я, разумеется не испытывал. Но то, что мои люди, как говорил державный основатель, «на тысячи смертей устремляясь», по моему голосу за мной пошли, и как пошли, и я знал уже, что и дальше пойдут, — доставило мне тогда ощущение самого острого счастья. Это была одна из счастливейших минут моей жизни.
Когда я понял, что кончено, пошли, я повернулся и рысцой побежал к 1-ой линии.
Прежде чем прыгать с саженной высоты в окоп, я на мгновение задержался. В голове промелькнула фигура солдата, вот также соскочившего и напоровшегося на штык.
Наклонился над окопом и крикнул:
— Прими штыки!
Снизу ответили: — Прыгайте! — И четыре руки протянулись, чтобы меня схватить. Прыгнул и почувствовал, что по левой ноге, под животом, меня сильно хватили поленом. Боли никакой, только тупой удар. И я как куль упал на руки двух солдат.
— Вашебродие, что с вами?
— Кажется ранен.
Меня проволокли шага три и положили в маленький открытый блиндаж под бруствером.
В 1-ой линии, помню, было мало людей. Несколько унтер-офицеров, несколько дошедших чинов 8-ой роты…
Из офицеров Н. К. Эссен, с неизбежной сигарой… Командующий Е. В. ротой Родриг Бистром. В узком окопе места было настолько достаточно, что когда вся моя славная 12-ая спустилась вниз, особенной каши не получилось.
Всем распоряжался почему-то старший пулеметчик барон Типольт, бывший мой вольноопределяющийся, во втором воплощении помощник статс-секретаря Сената, а тогда капитан и один из доблестнейших наших офицеров.
— 12-ая, разберись по взводам!
В противоположность многим раненым, я еще продолжал испытывать сильное возбуждение и большой нервный подъем.
Представилась висевшая в корпусе картина, как Павловский полк идет в атаку и несет на ружьях раненого командира Мазовского.
Я ухватил пробегавшего Типольта за сапог и со слезами в голосе стал ему доказывать, что самое лучшее будет, если 12-ая рота понесет меня сейчас вперед на ружейных стволах, как под Прейсиш-Эйлау.
После весьма острых переживаний, было в этом, конечно, немножко и истерики.
В мирное время не очень, но в боях Саша Типольт был трезвый человек.
— Не валяй дурака! Какой тут тебе к чорту (Саша выразился сильнее) Прейсиш-Эйлау! Сколько народу из-за тебя зря перебьют…. всех, кто тебя тащить будет… Лежи тут и не разговаривай!
И опять закричал:
— Ротный командир ранен. Фельдфебель, прими роту! 12-ая приготовиться! 12-ая вперед! Ермолов веди!
И опять наши молодцы выскочили как один.
Больше моей доблестной 12-ой мне видеть не довелось.
И таких людей посылали в такие глупые, жалкие, бессмысленные атаки!
Свободное копирование
