Первичные черты смиренства интересны не столько сами по себе, сколько отношением, которое они вызывают к себе. К нам всегда приходил к покосу добродушный дурачок Рухлим. Он привлекал сердца своим невинным видом. Склонив голову, держит какую-нибудь былинку и перебирает ее руками, как шекспировская Офелия. На покосе он изображал приказчика — «располяжаля»: «Я, Васяся, располяжаюсь, я им приказал, чтобы получше». Ходил, понурив голову, за народом, неожиданно кидался с криком на поденку, спотыкался, путался в валах сена и умолкал, опуская глаза на свою былинку. «Рухлим, Рухлим, что же ты не распоряжаешься, смотри упадешь, сердешный, оборки-то у тебя развязались, пойди перебую тебя» — и, посадив его на копну, Аксинья Шубенкина, степенная, хозяйственная баба, переобувала его, как своего ребенка. «Приходи, Рухлимушка, под праздник, я тебе постираю, рубашка-то у тебя, небось, с летошного покоса не стирана», «Рухлим, иди садись за стол, на вот тебе ложка побольше, поди, давно щей не хлебал».
Авдотья Желудевская — зимой босая бегала, прибежит, бывало, сидит в сенцах, болтает ногами, показывает: «Васяся, глянь-ко, ноги-то у меня, как у гуся, ей Бо пра… замерзла, ей Бо пра… чайкю бы горяченького попить… не емши я, однова дыхнуть, не емши и вчерась не емши, и позавчерась не емши, провалиться мне на этом месте, отсохни мои руки-ноги, лопни мои глаза, не выйти мне из Вашего чуланчика, все бегла, все бегла ей Бо пра…» — Да куда же ты бегла?» — «Не знаю, не знаю, миленькия, все бегла, альни дух захватило, ей Бо пра…».
Параша-кухарка, умная, очень сердобольная женщина, приносила ей горячих щей, всячески ухаживала за ней вместе с сестрой Маней, которая собирала для нее специально кусочки белого хлеба, давала ей чайку, сахарку, всякое тряпье — старые чулки, обувь, отогревали, обували ее, а она добродушно и весело смеялась: «Вот, я к тебе, Васяся, в дети пойду, да бежать надо, опять побегу, ей Бо пра… разуюсь побегу». — «Да что ты, Авдотья, тебя обули, а ты разуваться, да куда же ты побежишь то?» — «Не знаю, не знаю, миленькие, разуюсь побегу, ей Бо пра…».
Степа-звонарь — маленький, горбатенький, ходил по праздникам храмовым, изображал колокольный звон всех церквей в совершенстве, артистически. Он входил в азарт, воодушевлялся, ходил взад и вперед по комнате большими шагами, представляя, как качается язык колокола, и начинал: «У всех святых, у Туле», и гудел грудью медным густым басом — а у Петра и Павла, а у Изволи, а у Першином, а у Панском — самая маленькая церковка, а тоненьким гортанным голоском разделывал трезвон мелких колоколов. Мало того, он улавливал перезвоны разных звонарей: «Роман Задуев… а Васька Алаев». Выходило очень хорошо и точно, каждый узнавал безошибочно. «Ну и звонарь, Степа, ловко разделывает. Ты бы, Степа, дождался у нас праздника, позвонил бы». — «Некогда, у Калугу надоть, купцы наказывали к празднику» — «Да ты брось купцов, у нас поживи» — «Обижаться будут, нельзя обидеть» — «А нас-то за что обижать?» — «Энти наперед просили, к Вам опосля приду» — «Ну пущай идет, он лучше знает, Божий человек» — провожали его, умиленные.
Даже такой надоедный дурачок, как наш Миша-свинарь, который вырос у нас на скотном дворе и, можно сказать, сделал карьеру, пройдя всякие должности, и тот пользовался общей любовью, несмотря на то, что надоедный. Надоедный он был потому, что «квохтал».
Что бы ни делал, все громко кряхтит, идет один и кряхтит, издали слышно: а, а, а… квохчет, как курица. Услужлив был до несказанности, на все готов, всем надоедал и всем норовил помочь. Не мог равнодушно видеть, кто что делает: «Дай подсоблю». Смолоду был почти полный дурак, а потом стал выправляться на работе и хотя остался «не у полном разуме», мог исполнять всякую работу и точно выполнял всякие поручения. Когда его приставили за свиньями ходить, он неожиданно зарубил свинью топором и никак не мог объяснить, что на него нашло, целый день плакал, утираясь рукавом. «Свинью зарубил, полон рукав слез наплакал», — смеялись над ним. К полевой работе он так и не приспособился, не мог ни пахать, ни косить как следует, а по двору делал все, возил воду, ездил на почту и, наконец, в качестве доверенного лица — он был абсолютно честен — ездил в Тулу за товаром и привозил все аккуратно и до копеечки отдавал отчет. Где бывала неуправка, Миша всегда выручал. Он наслаждался, что может «заместо людей» и страшно любил, когда его хвалили. «Васяся, я сталаюсь» — «Молодчина, Миша, старайся» — «Васяся, я ей-Богу сталаюсь». Он был очень сильный, полкуля соли таскал легко, но чуть занездоровится, плакал, как ребенок: «А ну-кась, Васяся, я помру, вот мне беда-то будет». Тыкали его всюду, во всякое дело, смеялись над ним и издевались подчас, но за безответность и услужливость, за тихость и смиренство ценили и по любви его к похвале иначе и не обращались к нему: «Ну уж и Миша, вот молодчина Миша, ах, Миша — золото». А он расплывался от удовольствия. Он принимал свое звание — «не у полном разуме» совсем безобидно, как факт, не вызывающий никаких возражений. Лет двадцати пяти он собрался жениться и со всеми советовался, приставал: «А где же я себе невесту сосватаю, а нукася она не пойдет за меня — у полном разуме». Немало смеялись над ним, а он все-таки отыскал себе невесту из голи деревенской и женился, потом без конца ко всем приставал, рассказывал, как свадьба у него была «честь честью, пироги спекли и гости пьяни были». Немало дивовались на него: «Вот нужда-то замуж идет, горе женится». Жена от него скоро ушла, он все бегал искать ее, возвращался, громко квохтая, и заявлял, разводя руками, «нетути, не нашел».
Свободное копирование
