VIII
Чернобыльская хроника
(Дневник еврея)
7-е апреля
В шесть часов вечера по городу разнеслись упорные слухи, что наступает Струк. Спустя час появился верховой с разведкой, разгоняя толпу:
— По домам, Струк наступает.
Словно радио, эта весть облетела весь город, ужас охватил жителей. Bсе стали удирать: кто лодкой, кто подводой. На улицах чувствовалось нечто предвещающее катастрофу, — зловещее, таинственное. Всюду слышался стук затворяемых ставень. Потом наступила тишина, как перед грозой. Все попрятались, с замиранием сердца ожидали.
В 9 часов вечера началась пальба.
До полночи трещали ружья и пулеметы.
Дрожа от ужаса, мы не находили себе места, где укрыться, надеясь все на победу большевиков, как вдруг раздался специфически, известный нам по предыдущим вступлениям звук трубы.
И крик:
— Кавалерия вперед, пехота к работе.
Мы поняли, что Струк вступил в город.
Прислушивались в смертельном томлении.
По всем улицам, со всех сторон, раздавались выстрелы, звон разбитых стекол, гул, шум, душераздирающие визги и крики. Вооруженные бандиты врываются в квартиры и стреляют, убивают.
Подходят к каждому дому с криком:
— Жиды коммунисты, откройте, а то убью...
— Перережем...
— Утопим всех как собак... Хозяин, отчини.
Мы таились в ужасе и оцепенении.
Вот подходят к нашему дому.
Начали стучать, послышался громовой удар, выстрел у наших дверей. Я решил пожертвовать своей жизнью, — детей спрятал в погреб и открыл дверь. С озверелыми лицами, налитыми кровью глазами, кричали:
— К стене, жиды-коммунисты. Уже успели придти с позиции и попрятаться дома.
Целили револьвером.
— Где твои молодые коммунисты?
А кто-то сзади кричал:
— Для чего вы нашу церковь осквернили?
Я упал от ужаса с плачем.
Молил о пощаде. Они кричали:
— Если хочешь остаться живым, отдай все твое добро.
Обыскали.
Забрали часы и 3 тысячи рублей. Ушли, говоря:
— Все равно завтра всех жидов потопим.
Я пошел к детям, успокоил их, что вот отделался деньгами и остался жив.
Дети меня провожали плачем, а я их просил до утра не выходить из погреба.
Кругом слышны были адские крики, детские визги, выстрелы в домах и крики:
— Гвалд... ратуйте... за что убиваете?!
Отовсюду несутся истерические дикие крики терзаемых евреев.
Спустя час снова стук у моих дверей.
— Жиды, отчините!
Ворвались.
— К стенке. Снова целят в меня.
— Оружие давай... деньги давай... убьем.
Я им отдал три тысячи рублей.
Забрали мыло, духи, электрические фонари, разбрелись по комнатам, забрали одежду. Ушли, заявляя:
— Все равно завтра вас отправим в Екатеринослав самоплавом.
Смеялись уходя:
— Ох... будет завтра всем жидам... перережем и перетопим.
К пяти часам постучала новая партия.
Она, как оказалось позже, спасла нас от смерти. Среди нее находился некий Харитон Сергиенко, живший у меня еще во время нашествия Лазнюка.
С плачем умолял я его о защите.
Он говорил:
Почему убили Гордиенко, почему жиды-коммунисты на позицию выступили.
Я ему разъяснил, что мирные граждане в этом не повинны.
Он спросил, где дети, и посоветовал мне позвать детей, уверяя, что не допустит банд.
Свободное копирование
