Оккупационный режим в Таирово был менее жестким, чем в других местах и, конечно, чем в городе. Уже не помню подробностей, но это место стало чьим-то владением, был назначен управляющий, который старался все сохранить. В нашу квартиру вселился один из работников института (знаю кто). Тогда подобное выглядело очень неприлично, он, когда встретил моего отца, приехавшего первым, вскоре куда-то исчез навсегда. Через годы я смотрю на это спокойнее: ситуация на фронтах была такой, что трудно было ожидать возвращения прежних хозяев, вот он и занял пустующее жилье. Кстати, многое из домашних вещей сохранилось. И в том числе пианино.
Пианино - это не сковородка какая-нибудь. Серьезный предмет, с душой. Почти член семьи. О нашем инструменте хорошо написала моя племянница Сашенька, дипломированный музыкант и, в целом, одаренная личность. Привожу с незначительными купюрами и своими комментариями.
Пианино подарили бабушке Жене, когда ей исполнилось пять лет. В 1912 году. Огромное в масштабах "хрущобы", оно занимало ровно половину нашей с бабушкой комнаты. "Юлий Генрих Циммерманн", было написано на нем вязью. А если открыть верхнюю крышку, то с правой стороны порядковый номер 1807.
Черное, с резными панелями в рамочках, с кольцами от исчезнувших подсвечников, с клавишами из слоновой кости, пожелтевшими по краям...
На нем занималаcь бабушка, с большой неохотой, поскольку бонна считала занятия музыкой обязательными. Пианино путешествовало с бабушкиной семьей из Оренбурга в Кисловодск, а оттуда - в Харьков и Одессу. После революции оно было экспроприировано - и возвращено. Во время войны, когда бабушка была в эвакуации, его забрали в Морской клуб, где матросы содрали слоновую кость на сувениры. И - чудо - вновь удалось его вернуть. На нем училась играть мама; преподавательница кричала ей: "Дурное сало!" (так и оставшееся загадкой обзывание: мама была прехорошенькой синеглазой девочкой).
И на нем училась играть я. Вызвали настройщика, Иосифа Евсеевича, вечно раздраженного "еврейским счастьем": отсутствием женихов у дочери, прежде всего. Он заменил изъеденные молью фетровые подушечки, вымел сушеных тараканов и объявил, что по камертону настроить не удастся - струны лопнут. Так и остался у меня слух не по камертону. Я всегда знаю, что от звука, который я слышу, надо отнять полтона - это и будет точно. Так я и привыкла играть на нем. Клавиши, чуть шире, тоже иногда мешали переносить пассажи на другие инструменты: пальцы помнили другое расстояние.
Я играла все лучше и лучше, и бабушка любила меня слушать, взяв корзиночку со штопкой. . У пианино была славная история. Оно, бесспорно, родилось под счастливой звездой. Перед войной наша семья жила (отдыхала?) в Люстдорфе, немецкой колонии под Одессой, которaя позже получил название "Черноморка". Там бабушка подружилась с немкой по имени Хильда Майер. На фотографии... она выглядит копией Марлен Дитрих. Бабушка знала немецкий на уровне родного языка почти, опять же благодаря бонне. А Хильда в розовом детстве дружила с мальчиком по имени Светик Рихтер. И Светик Рихтер, тогда худенький и кучерявый юноша, приезжая в Люстдорф, играл на нашем инструменте. | Здесь неточность: эти события происходили в институте, Хильда Майер работала переводчицей - В.П. |. Когда мне исполнилось семь лет, бабушка подарила мне пианино, сделав запись химическим карандашом на внутренней стороне нижней крышки: на этом фортепьяно в 193..? году играл Святослав Рихтер... | С извинениями перед старшими сообщаю, что Святослав Рихтер (1915-1997) - советский и российский пианист, один из крупнейших музыкантов ХХв - В.П. | Бабушка умерла в 1989 году.
В 1991 году мои родители уехали, и пианино было послано ко мне в Москву, вместе с 12-ю томами "Детской энциклопедии", секретером, и кучей другиx детских друзей, которых я не чаяла увидaть. Конечно, пианино не вошло в лифт. Грузчики тащили его по лестнице на 11-й этаж, по пути отбивая завитушки. - Хозяйка, добавить надо, - сказал развеселый и мокрый молодчик. Играя голубыми очами, показал: смотри, вся жопа наружу. Штаны его разошлись от натуги. Пришлось дать ему персонально кроме добавки еще и комбинезон, благо он был широкий. Пианино было в жутком состоянии, и я вызвала настройщика. Он с грустной улыбкой посоветовал мне избавиться от инструмента
- Вы привязаны к нему по-семейному, но уверяю, сделать тут ничего невозможно. Вербельбанк (панель, к которой крепятся колки струн), показал он, в то время делался из двух частей. Одна часть отошла от задней стенки. Реставрировать ее невозможно. А если менять его на современный, это будет уже другой инструмент. Продайте коробку, да и все. Он меня почти убедил. Но счастливая звезда моего пианино еще сияла. Самая робкая из моих подруг робко познакомила меня с самым робким из самых талантливых людей, встретившихся мне. Это был Николай Александрович. Угрюмый, долговязый, напоминающий прической растрепанного Добролюбова. В пегом пальто с черным искусственным воротником, и в фетровых ботиках на молнии под названием "Прощай, молодость". С рыжим портфелем... В мою сторону он не смотрел. Робел.
Николай Александрович сказал: я Вам привинчу вербельбанк. Настрою, тогда Вы сможете продать его дороже, но держать смысла нет". Цену он назвал ниже символической и стал неловко объяснять, почему это стоит так дорого. Мы с Николаем Александровичем подружились. Cлучилось так, что он прикипел к моему пианино. Да, сказал он, это инструмент для домашнего музицирования, но Bам повезло. У него очень особый, теплый и нежный тембр. Я таких "циммерманнов" не встречал.
Время было голодное. Если в моем холодильнике оказывался какой-нибудь деликатес вроде сыра (как вы догадываетесь, сорт не имел значения), я угощала Н.А. бутeрбродами, которые он поглощал в мгновение ока. Как вообще он жил? Как птица небесная? Если на свете существуют ангелы, то Николай Александрович - один из них.
Работу он закончил, подарив мне счастье на долгое время. Я была в декретном отпуске, с большим животом. Я играла по два-три часа в день, и тепло, ласка звуков перетекали ко мне в кровь через клавиши. Я играла, в основном, Баха, Моцарта, Генделя, стараясь, чтобы мажор преобладал в эмоциях.
Так я начала воспитывать свою старшую дочь.
Прошел год. Настала такая пора, что оставаться в России я больше не могла. И встал вопрос о продаже друга, как ужасно это ни звучит. С собой его везти было нельзя: антиквариат. Я дала объявление в газете "Из рук в руки", единственнoй покупаемoй. Позвонила жeнщина, назначила время визита. Как оказалось, это была переводчица. Она привела клиентку, надменную филиппинку в красной дутой курточке. Говорили они по-английски, уверенные, что их не понимают. Брезгливо принюхиваясь, филлипинкa спросила:
- Как они могут так жить? Это отвратительно.
- Вот так и живут, - меланхолично ответила переводчица.
Показала я пианино.
- Скажите ей, что я его беру, - постановила филиппинка после полуминутного осмотра. Я предложила поиграть, чтобы показать звучание.
- Нет, это меня не интересует, - замотала та головой.
Кровь оскоpбленного бедняка бросилась мне в голову, и я сказала: извините, я раздумала. Не продаю. И они ушли в недоумении.
Пианино я подарила. Я дружила с ребятами из ансамбля "Сирин". Я их очень любила, и ничего подобного их творчеству не встречала. Им нужно было для репетиций церковного хора. Приехал отец Михаил Жуков из церкви Св. Николая в Котельниках вместе с алтарником и другими добровольцами, поблагодарили и свезли...Что было дальше - не хочу и не могу думать...
Гавриловна прожила у нас еще несколько лет. Мне ее догляд был уже не нужен. Она стала старенькой и нездоровой. И пожелала переехать к дочери.
Гавриловна была очень верующей. По утрам и вечерам тихо молилась у себя в кухне. Мои родители были атеистами. Видимо, они договорились с ней, чтобы она не вовлекала меня в свои занятия, но мне было строго сказано не мешать ей совершать свои обряды. Ближайшая к институту работающая церковь была в Александровке, слившейся теперь с Ильичевском, ходить туда она не могла, далеко, а транспорта никакого не было. Но однажды, когда мы с ней жили несколько дней в Одессе, она повела меня в церковь. Наверно, не с кем было оставить, и мы вместе с ее внуком чуть моложе меня пошли в Архангельский собор на Пушкинской. Был праздник Веры, Надежды и Любви. На меня произвели впечатление золотой блеск церковного убранства, роспись купола и стен, служба. Однако следующий раз я вошел в храм лет через 15.
Свободное копирование
