21 августа 1908 г. (54)
Какое счастье, как хорошо! Наташа здесь, и я видела ее. Как хорошо всем поделиться, излить душу перед верным другом. Изменилась ли она? Во внешности нет, те же спокойные непринужденные движения, та же милая грация полная простоты и естественности. В разговоре со мной она стала как-то ближе ко мне, откровеннее, сообщительнее, не так придирается к каждому слову, как бывало прежде. Наша беседа протекала ровно, спокойно. Дай бог, чтобы так было и дальше. Но что я заметила, что по временам бывал у нее безучастный, холодный вид, когда мысли витают где-то очень далеко. Чует мое сердце, что-то случилось с ней там, в Верее. Но увидим, посмотрим.
Две ее сестры - Надя и Клавдия - счастливые девочки, все лето усердно занимались, много читали, писали. Вот действительно умные девицы, и, наверное, из них что-нибудь да выйдет хорошее!
Теперь о другом. Говорили с мамой о бабушке Анне, мама жаловалась: "Ах, Аня, она меня доводит до боли в сердце, я от нее прямо-таки больная становлюсь, Невозможный человек! Только бы все властвовать ей, все глупы, все дети, только она одна умная!". Мне хотелось успокоить маму и сделать ее поснисходительнее к бабушке, и я отвечала: "Конечно, мама, она такая обездоленная, все одна и одна, поговорить ей не с кем о своих церквях, батюшках. Вот она и злится. Мы ей не подходим, совсем другие понятия и убеждения. Ничего, поедет она в Александров, отведет там душу и приедет назад, человек, как человек".
Прежде чем идти к Наташе увлеклась я Пинкертоном; ведь уже читала и опять читаю такую гадость. Чувствовала, что надо остановиться и не могла, Точно какая-то сила притягивала меня к чтению этой дряни. Не буду больше читать, даю себе обещание.
Свободное копирование
