Ну, вот так и пошли эти дни учёбы. В выходной день - домой, неделю, значит, учёба. Ну, иногда я загибал занятия и уезжал домой - к бабульке, к дочке. Вот так вот мы и жили - отмечали всякие праздники, я перешёл на третий курс. А Ирочку, кода она подросла и ей уже немножко там...
Да, забыл: в сорок седьмом году... В конце сорок шестого года отца досрочно освободили. Ну он, продолжал работать так же в лагере в Княжпогосте, и мне нужно было маму перевезти к отцу из Тобольска - я не помню, я это рассказывал или нет. По моему, нет. В общем, я в декабре сорок шестого года... А, это я рассказывал, я вспомнил, что я это рассказывал: в сорок седьмом году на каникулы мы поехали к родителям в город Вельск. А отец тогда работал в городе Вельске, в Архангельске, тоже в лагере, в одной и той же системе этого лагеря, но будучи вольнонаёмным. Но у него не было паспорта, так что он не мог никуда выехать, только контрабандой и с запретом там жить в областных и прочих там городах. Значит, летом мы поехали, и Алик... Алик - это мой двоюродный брат, сын папиной сестры родной Теты и родной брат Лины, моей двоюродной сестры. Соловей, фамилия Соловей. Он, Алик тогда кончал школу, он 1929 года рождения, он кончал школу. И, значит, он приехал ко мне... к нам. И мы вместе, вот вчетвером - Алик, бабуля, я и Ирочка - она ещё была грудным ребёнком... Ну, вот в сентябре она родилась, это был, наверное, июль, значит, сколько? Года ещё ей не было, значит, ей было десять или девять месяцев, что-то вот так. Мы поехали в Вельск, в Вельске мы там пробыли... И когда мы возвращались в августе домой, мы Ирочку оставили бабушке с дедушкой, то есть моей маме и моему отцу - ей ещё годика не было. А вскоре отца вернули обратно в Княжпогост и он уже работал начальником контрольно-плановой части вот этого СевЖелДорЛага по строительству этой Северо-Печорский железной дороги. Ему дали квартиру в таком бревенчатом доме - двухкомнатная квартира с кухней, с тёплым туалетом и, по-моему, даже с холодной водой. Вот этого я не помню, была там вода или тоже нужно было ходить на колонку - не помню. Нет, по-моему была холодная вода. Ну, с печным отоплением, конечно, ни с каким не центральным. Зимой...
Значит, это было летом сорок седьмого года, мы вернулись, продолжали учёбу. Бабуля пошла учиться, её приняли в этот же технологический институт Ярославский, но приняли на второй курс. Так что она вот потеряла практически три года. На второй курс - а я уже перешёл на третий. Я её обогнал, то есть я учился на третьем, а она - на втором. И она на год позже меня закончила институт, я уже в Оренбурге работал. Вот, в зимние каникулы сорок восьмого года я съездил к родителям, побыл зимние каникулы у них с дочкой, она меня... она уже ходила, что-то лопотала там. Она, бабуля, мама моя, когда укладывала её спать, пела песни. Или папа. И она очень любила песню "Прощай, любимый город, уходим завтра в море..." и так далее. И она уже говорила... она мою маму, бабушку свою называла мамой. И она говорила: "Мама, гояд, мама, гояд". И под этот "гояд" она засыпала. И, когда моя мама привезла её в сорок восьмом году летом к нам, ей уже было почти два года, она довольно быстро тоже... она называла мамой и мою маму, и бабулю - свою маму - называла мамой. Две мамы у неё было, пока она не поняла, что это бабуля, а не мама. Ну, вот мама потом.... мы с мамой съездили в Москву - ну, контрабандой, паспорта-то у неё не было. А нет, у ней был паспорт, подождите... А, у неё не было паспорта, у неё не было паспорта... Съездили в Москву там, встретились с друзьями, которые уцелели после всех этих репрессий, и она вернулась к отцу, туда, в Княжпогост. А Ирочка пошла в детский садик или ясли.
Однажды я её вёз в детский садик, зимой это дело было. На саночках, значит, вёз её. Везу по снегу, в детский садик и вдруг мне кричат: "Эй, мужик, ребёнка потерял!" Я оглядываюсь - а метрах в десяти от меня она лежит на снегу - ну, закутанная - на снегу и мне что-то такое лопочет там. То есть она свалилась с саночек - а я и не заметил. Ну, в общем, ничего не произошло, кроме этого. Потом летом мы с ней ходили гулять, идём - и навстречу, значит, повозка, лошадью запряжена. Это там всё, на Волгострое. Она мне говорит: "Пап, смотри, какая лошадя". Она была маленькая красавица, кудрявая. Когда мы были в Вельске летом, я гулял с ней, держа её на плечах и вот мы идём - а мимо идёт колонна зеков, и вот все они смотрят на неё, на ребёнка - смотрят, смотрят. Уже прошли, всё - и оглядываются и смотрят, смотрят... Тоска по своим детям. А всё это были политические, ни в чём не виноватые люди. А кругом - охрана с собаками. Вот, вобще ужасно всё было, конечно...
Свободное копирование
