Итак, 29 марта мы выгрузились и 4 апреля мы пришли в тыл дивизии. Вот, считайте, сколько - двадцать девятое, тридцатое, тридцать первое, первое, второе, третье, че... - ровно неделю, семь дней мы шли. Днём шли, ночью отдыхали. Ну, питались мы тем, что нам выдали, но вот в той, первой же деревне, в которой я говорил - одни трубы - там был привал, и нас окружила толпа уцелевших жителей этой деревни. Это женщины были и молоденькие девчонки, совсем молоденькие девочки, не девушки даже, а девочки. И жители - измождённые, худые, голодные... Ну, мы были уверены, что мы завтра придём в свою дивизию, и мы им, в общем-то, почти всё, что нам выдали, жратву - мы им отдали, почти всё. Прошло пару дней - вот мы идём, жрать нечего, а есть хочется - и вот такая картина: вот, мы идём по дороге - никакого строя, все идут так вот компанейками, идём, растянулись на несколько километров. Идём, идём и смотрим - слева от дороги из-под снега торчит копыто. Мы бросаемся туда - труп лошади. Тут же из неё вырезаем куски мяса, в лес, костёр, котелок, снег натаяли, варить мясо - и кушать. Так хотелось кушать... Вот, питались этим мясом. А когда эта лошадь была убита? Может она осенью была убита и всю зиму пролежала под снегом, а может, недавно? И, тем не менее, вот, варили и это кушали, ели... Кроме того, питались... вот, в сожжённых деревнях добывали картошку, ну, а иногда нас и чуть-чуть баловали и хозяева, где мы ночевали, в тех домах, которые сохранились, могли нам дать там картошки, опять же, если корова у кого-то сохранилась - значит, молочка немножко... В один прекрасный день, днём, вдруг появились два самолёта - "кукурузники", наши. Они пролетели над нами, прямо над нашей колонной, невысоко, помахали нам крыльями, рукой помахали - то есть ну, высунул руку влево и помахал; развернулись, нам кричат: "Ложись! Немцы это!" Они развернулись, снова над колонной летели и что-то бросали. Вот это "что-то" упало недалеко от дороги. Ну, что? Мы, как сумасшедшие, бросились туда, нам орут командиры, которые нас сопровождали: "Стойте! Там гранаты, бомбы могут быть!"
Ничего подобного! Это были наши самолёты, они бросили нам пачки табака. Ну, тут же этот табак разделили, тут же завернули козьи ножки, закурили. Махорка там была, табак такой - в общем, этим лётчикам, очевидно, было поручено определить понаблюдать, вернее, где колонна - я так думаю, я не знаю, просто так думаю - ну и как-то нас подбодрить. Очевидно, уже начальство дивизии знало, что мы идём голодные там, и так далее. Вот такой эпизод - снабдили нас табачком...
Идём дальше, вот - речка Угра. Идёт лёд по ней, вода, и идут льдинки небольшие и надо перейти. А как перейти? Ну, там она мелкая - вброд. Ну что делать - перешли. Вот тут обмотки спасли. Вот, кто был в сапогах, офицеры, они потом мучились, выйдя на другой берег. Она неширокая там была, ну, тридцать метров, что-нибудь, узкое место и мелкое там, ну, примерно чуть выше колена, вот. Они, значит, ложились на спину, поднимали ноги кверху, и оттуда, из сапог выливалась вода. А у нас, у солдат-то обмотки - ничего, вот только колено мокрое, и выше колена мокрое, но оно вскоре высохло. Надо сказать, какой способ был, если промочил ноги, что делать. Я уже говорил, что нам выдали две пары портянок. Значит, одна пара всегда была намотана на стопу, а другая пара портянок была обмотана на бёдрах - она сушилась. Потому что, как ни сухо - ноги потеют. Вот, вечером приходим в какую-то деревню спать, разуваемся - вонища от этих портянок жуткая... Значит, сразу чего делаешь? Портянку положить рядом нельзя - украдут, обязательно украдут, поэтому вытираешь ей, снятой портянкой, ногу как следует, наматываешь сухую портянку, а эту влажную - на бедро. Ну, спускаешь штаны, на бедро накручиваешь и потом надеваешь галифе - они держат эту портянку. На утро, ты, значит, идёшь в сухой портянке, вечером - такая же история. Вот так вот и меняли: портянку сушишь на бедре, а вторая портянка - там, на стопе.
Ну, умыться - конечно, это очень простой способ: выходишь, набираешь в руку горсть снега, трёшь лицо и всё - вот это всё умывание, потому что ничего не было - ни мыла, ничего. И вот, в какой-то день мы идём, и вдруг навстречу нам едут всадники - на конях офицеры - и у них по бокам висят большие мешки с сухарями. И они нам раздают сухари и говорят: "Ребята, потерпите, уже недалеко, осталось километров десять, и вы войдёте в лес - там тыл нашей дивизии, в которую вы идёте." И вот, командир дивизии послал офицеров поддержать нас с сухарями. И вот, эти офицеры ехали и раздавали нам сухари, которые мы тут же съедали, потому что уже ничего не было, а есть хотелось.
Ну и, наконец, мы пришли в тыл дивизии. Надо сказать, что от первого человека, который первый пришёл туда, и последний, прошли почти сутки - вот на столько мы растянулись. Из тысячи человек недосчитались, по-моему, четырнадцати человек. Четырнадцать человек не дошло. Где они, что они - я не знаю, но знаю про одного из нашей колонны, из наших ребят. В одной из деревень был расквартирован полк, отозванный с передовой на переформировку, и в этом полку этот парень встретил своего старшего брата, по-моему, который был майором в этом полку, и он у себя просто его оставил. Дальнейшую судьбу его я, конечно, не знаю, но знаю, уверен, что он воевал в этом же самом полку. То есть, он по назначению не дошёл, но он не сбежал, не дезертировал, а просто оказался в другом полку. И при мне разговор был, когда он говорил: "Слушай, да как же..." А тот: "Не волнуйся, я всё утрясу" Ну, наверное, утряс. Он был там командиром батареи, наверное, или чего-то, его брат - ну, не знаю. Ну вот, то есть практически все дошли - но почти сутки.
Наконец, когда собрались, нам устроили праздничный обед: по сто грамм водки всем налили. Кстати, надо сказать, что на фронте зимой водку выдавали всем полевым войскам, то есть всем, кто на улице, кто на фронте - всем сто грамм каждый день. Летом очень немногим давали: давали истребителям танков, то есть, вот таким, как я... мне, лётчикам; разведчикам, по-моему; и всё. А рядовым армии, солдатам пехоты и всё - только зимой сто грамм, летом - ни грамма, вот. Я не помню, говорил или нет, но нам, истребителям танков... мы даже зарплату получали двойную. Зарплата рядового солдата была одиннадцать рублей пятьдесят копеек, а я лично, вот я, получал двадцать три рубля, двести процентов - вот так, как истребитель танков. Ну, не зря нашу пушку называли "Прощай, Родина!", потому что в порядках пехоты... ну, ладно, я к этому ещё подойду.
Вот, так нас встретили, накормили хорошо обедом, по сто грамм, мы, с устатку, конечно, окосели - это был великолепный сосновый лес - и наступили сумерки, мы развели костры. Нам сказали: "Ни в коем случае костры не разжигать - бомбить будут!" Ну, а что? Ночью минусовая температура - что? А как спать - ни палаток, ничего нет. Костры горят, мы вокруг костров заснули, утром я обнаружил, что у меня пола шинели обгорела. То есть на мне загорелась шинель, ну, сама и потухла, обгорела. Так я с обгорелой этой шинелью потом и воевал... Ну, а потом вскоре наступило, в общем-то, лето, и шинель не очень-то нужна была.
Да, на другой день нас уже построили по подразделениям, пришли офицеры и начали нас распределять по полкам. Я попал 612-й стрелковый полк этой 144-й дивизии. Да, приехал к нам в лес на коне верхом полковник Яблоков, фамилия его Яблоков, полковник - он был командиром дивизии. Мы его окружили, он слез с коня, вынул из кармана пачку "Казбека", открыл и нам протянул. Ну, коробка мгновенно оказалась пустой, конечно. Всем, кто был рядом с ним, в том числе и я, по папироске, значит, закурили... Ну, он с нами очень хорошо поговорил о традициях дивизии там, то-сё, и сказал: "Ну, что же, будем воевать, ребятки!". Всё, и уехал.
Потом пришли командиры подразделений 612-го полка и стали разбирать нас к себе. Ну, вот, наше подразделение всё пошло в батарею сорокапятимиллиметровых пушек. Вот нас сколько там было... сто человек - значит, все разошлись по полкам 144-й дивизии. Кто-то попал в отдельный дивизион, я вот попал в 612-й полк в полковую батарею стрелкового полка наводчиком. И мы пошли на свои позиции. Было затишье, войска стояли в обороне, и вот, пришли мы туда, где стояла пушка...
Ну, вот на этом я на сегодня закончу, чтобы не забыть только, что на этом я закончил... Дальше продолжу свою, так сказать, фронтовую жизнь. Да, ещё один эпизод: к нам в лес, туда вот, пришёл комиссар 612-го полка Калиниченко Антон Иванович - вот, запомнил я его - и с ним пришёл сын полка Сеня Пулькин. Ну, я не знаю его настоящую фамилию, но его все знали, Сеня Пулькин - мальчишка лет четырнадцати, и у него на груди медаль "За отвагу". Они пришли, мы уселись вокруг них... Они запели песню, а мы все поддержали песню "Второй стрелковый храбрый взвод - теперь семья моя, привет-поклон тебе я шлю, моя любимая" ну, и так далее. Вот, вместе пели песни: Сеня Пулькин и вот Калиниченко-комиссар. Вот так у нас боевой дух, вообще дух поддерживали. Конечно, комиссар этот понимал, что мы - дети, что мы пришли на убой, что мы ничего не умеем - ни стрелять, ничего мы не умеем, ничему нас не учили.
Нас спросили: "Вы из пушек каких-то хоть раз стреляли?" - "Нет, ни разу не стреляли". Вот.
Ну, на этом мы сегодня кончим, завтра продолжу с момента, когда я пришёл уже в свой взвод, в свою батарею конкретную, к своей пушке.
Свободное копирование
