Потом в один прекрасный день нас построили и повели куда-то... не знаю куда. Привели на товарную станцию. Там нас загнали в помещение, это была... Уже по взводам нас распределили, вот мой взвод - это тридцать человек, по-моему. Значит, большая комната, абсолютно пустая. Пол, потолок, четыре стены. Окно, дверь - всё. Ни тумбочек, ничего там нет - вот, пол только. Это мы тут спали. Ни матрасов, ничего - вот мы спали на полу, причём настолько тесно было, как вот в вагоне. Это я потом расскажу, когда на фронт ехали. Настолько тесно было, что вот все ложились на один бок, на правый скажем, и для того, чтобы перевернуться, нужно было всех разбудить, и все должны были перевернуться, потому что нельзя... невозможно было, настолько мы впритык друг к другу спали. А утром - подъём, умывание без мыла. Но уже умывальники там какие-то были, раковины. Это был дом, какой-то нормальный дом, просто освобождён был, очевидно, для нас. И нас строили, и мы шли на эту товарную станцию и занимались следующим: туда поступали с фронтов эшелоны с одеждой, снятой с убитых. Там эта одежда была навалом, нам нужно было эту одежду загружать в мешки и куда-то там перегружать. Куда дальше шла эта одежда, я не знаю. Это была окровавленная одежда. Всякая там была - и нижнее бельё, и шинели - в общем, всё. Мы там работали, наверное, неделю, наверное, месяц или около месяца - долго. Ну, чем можно было там поживиться? Ну я, например, поживился тёплыми кальсонами. То есть вот разбирая всю эту одежду, мне попались очень хорошие тёплые кальсоны. А холодно уже было, октябрь - зима, уже снег выпал. Тёплые кальсоны, довольно чистые... Ну было не до брезгливости, не до чистоты. Я их спрятал за пазуху. А когда пришли вот это расположение, я их одел на себя. И так мы работали какое-то время, когда обнаружили, что мы все завшивели. То есть завшивели до того, что уже жить больше невозможно было. То есть, когда приходили, ложились спать, расстёгивали брюки... причём спали-то мы одетые, не раздевались - а просто ремень ослабишь там, а там прямо пояс весь покрыт этими вшами. И сколько мы ни говорили начальству, которое нами командовало, что в баню, надо, в прожарку, в баню - нет вот, надо работать, надо разгружать, туда-сюда. В конце концов, мы взбунтовались и в один прекрасный день, когда нас построили, чтобы идти туда, на эту товарную станцию, мы сказали: "Не пойдем, пока в баню не сходим!" Ну, скандал, неповиновение... Кстати, я до сих пор абсолютно не помню, где, как, при каких обстоятельствах принимали присягу. Не сохранилось у меня в голове это... А это же, естественно, было, без этого не могло быть. И вот я не помню, к тому моменту мы присягу уже приняли или еще не приняли, вообще не помню, выпало из мозгов это, ну, не помню, где и как. Это сейчас на присягу родителей приглашают, целое из этого устраивают торжественное... Но тут ничего не помню про присягу. Так вот, мы значит, стоим в строю и говорим: "Не пойдём!" Ну, они куда-то там позвонили, приехал какой-то полковник. Сперва он на нас разорался, что под трибунал пойдете, туда-сюда, а когда понял, наконец, в чём дело, то он этого начальника нашего отозвал в сторонку, что-то там ему, судя по жестам, очень неприятное говорил, и нас тут же погнали в баню. Ну в бане как: раздеваешься, всю твою одежду, кроме ботинок и ремня, то, что кожаное - в прожарку. Нижнее белье тебе меняют ,а вот гимнастерку, галифе, бушлат, пилотку - это всё в прожарку. Ботинки остаются, ремень остается - то есть то, что в прожарке испортится. Дальше ты идёшь мыться, тебе выдают вот такой же кусочек мыла, моешься горячей водой, смываешь всё... Если нужно, тут же тебя подстригут и побреют, как я уже рассказывал, этим квачом помажут. После чего выходим, нам выдают новое бельё, бывшее в употреблении, но прошедшее стирку, прожарку, но на нём даже бывали остатки несмываемые крови - такие бурые пятна. Некоторые были с дырками, не заштопанные. Но тем не менее нам выдавали чистое, стираное и прожаренное белье. А передо мной стояла задача, как запрятать мои теплые кальсоны, потому что если их увидят, то их тут же отберут. Что, как спрятать? Значит, я их снимал вместе с брюками, с галифе и брюки потом так складывал, чтобы не видно было, что там кальсоны. Но это все сходило с рук, я получал брюки вместе с кальсонами. Таким образом, на мне всё время были теплые кальсоны, кроме казённых - ещё вот эти, ворованные...
После чего мы продолжали эту работу... Наконец в какой-то момент нас построили, сказали, что всё, эта работа кончена, вернули нас в расположение, там несколько дней мы позанимались опять вот этим ползанием по грязи, по снегу, вот этой фигнёй всякой... И нас построили и за сорок километров от Омска погнали - уже морозы были - картошку копать в какой-то колхоз. Пригнали нас туда, там картофеля - неубранное поле, но и и промерзлая еще земля. Ну, вот мы там несколько дней копали картошку, спали в палатках. Значит, прямо на земле были поставлены большие палатки, в каждой палатке - по взводу, и довольно большим толстым слоем соломы земля была покрыта. Никаких одеял, никаких подушек - ничего, вот в своём во всём. Ну, мы там хоть отъелись этой картошкой, потому что ничего с нами поделать не могли, мы, когда кончали работу, разжигали костры и пекли картошку, и нажирались ею от пуза, что называется. А картошку складывали в бурты, тут же подъезжали подводы, картошку грузили в корзины и увозили, потому что, если её оставить на ночь, она замёрзнет. Ну, никто не мог нам запретить, то есть нас ругали, кричали - но ничего не могли поделать. Мы картошку набирали, которую съедали - в общем, на это смотрели сквозь пальцы, надо сказать. Так, покричат, покричат - и всё. Ну, нас там кормили кроме того, казённый такой и завтрак, и обед, и ужин. Привозили в термосах, кормили - но всё равно жрать хотелось. Вы не забывайте, что мне было восемнадцать лет. Мне только что - 3 октября - исполнилось восемнадцать лет. Я ещё рос, и жрать все время хотелось, да ещё с голодухи с домашней.
Там мы проработали, не помню сколько, ну, наверное, недели две, вот так вот. В один прекрасный момент нас снова построили и пешком обратно вот эти сорок километров - в Омск. Пришли в Омск, это уже был, по моему, ноябрь. И вскоре нас выстроили и сказали, что сейчас мы пойдём в эшелон, и нас повезут... Нет не на фронт, а на восток, в запасной полк.
Свободное копирование
