ПЯТЫЙ ПУНКТ
За праздничным столом лаборатории собирался настоящий интернационал. Пожалуй, только людям, знакомым с понятием “пятый пункт” приходит в голову обращать на это внимание. Я относился к этому явлению с большим интересом, так как был среди тех, кто в Союзе не понаслышке знал о всех прелестях “пятого пункта”.
Сегодня я неплохо осведомлен и о существующих в США этнических и расовых проблемах. К сожалению, и здесь не все обстоит благополучно. Однако, мой опыт позволяет говорить в этом аспекте лишь о том, с чем приходилось встречаться “там”.
Когда в 1950 году я заканчивал школу, мне, как и моим сверстникам, было хорошо известно, что юношам и девушкам с неблагоприятным пресловутым “пятым пунктом” закрыты двери в университеты, особенно Ленинградский и Московский. Нельзя было получить юридическое, а тем более дипломатическое образование, поступить в военно-технический институт или быть принятым в военное училище вне зависимости от его профиля. Возможно, исключения бывали. Никого не интересовало тогда татарин ты или армянин. В пятом пункте главное было выяснить - не еврей ли. Шутили, что один находчивый абитуриент-еврей в графе: “ Пункт 5. Национальность”, писал лаконично: “Да”. Школьные успехи, включая золотую медаль, во внимание не принимались.
Мой зять окончил школу на Украине с золотой медалью почти через четверть века после меня. Он встретился с теми же проблемами и поступать в институт уехал в Тбилиси. Было известно, что там в порядке эксперимента вступительные экзамены проводятся с помощью компьютера. Не знаю, осознанно (хочется верить, что это было именно так) или по недосмотру в программу не был введен вопрос о национальной принадлежности. Экзамен прошел без осложнений.
Приемным комиссиям приходилось изощряться в подборе более или менее благовидного предлога для отказа в приеме документов у “лиц еврейской национальности”. Впрочем, в комиссиях сидели большие мастера своего дела. Не дремали и экзаменаторы: поставить двойку на экзамене неугодному абитуриенту, прорвавшемуся через препоны приемной комиссии, было по силам любому из них - будь он зоологическим антисемитом или просто соблюдающим партийную дисциплину.
Спустя пару лет после получения мною аттестата зрелости, когда организованное властными структурами так называемое “дело врачей” достигло своего апогея, даже этими фиговыми листками перестали прикрываться. Благовидные предлоги перестали искать не только при приеме в высшие учебные заведения, но и при увольнении с работы.
Муж папиной сестры - мой, так сказать, “дядя в законе”, известный московский патологоанатом профессор Яков Львович Рапопорт, оказался одним из “убийц в белых халатах” и был арестован в феврале 1953 года по “делу врачей”. Он пережил ужасы сталинских застенков, был реабилитирован, и в 1988 году опубликовал замечательную, с моей точки зрения, книгу : “На рубеже эпох. Дело врачей 1953 года”. Хочу привести один эпизод из этой книги.
В 1952 году - в этот не самый прекрасный период советской истории - в Москве был уволен с работы друг дяди профессор Абрам Борисович Топчан. Его поэтапно освободили от должности главного врача 1-ой Градской больницы, заведующего кафедрой урологии, ректора 2-го Московского медицинского института. Приказ о последнем увольнении гласил: “Топчана Абрама Борисовича освободить от занимаемой должности”. Причина увольнения не указывалась. Яков Львович с присущим ему чувством юмора комментировал: “Идиоты. Им нужно было в приказе добавить только одно слово -“как”. “ Топчана, КАК Абрама Борисовича, освободить...” - и все стало бы на свои места !”
Примерно в это время в 1-ом Ленинградском медицинском институте имени академика И.П. Павлова , где я тогда учился, был организован военно-морской факультет, готовивший врачей для флота. Перешедшим на этот факультет, куда принимали после четвертого курса, присваивалось звание лейтенанта, выдавалась форма морского офицера, стипендия увеличивалась с жалкой студенческой до вполне приличной. Жить до окончания института при этом разрешалось дома. Морская форма была мне к лицу, и сейчас я думаю, что это было основным мотивом для подачи заявления на факультет. В те годы в моей голове было достаточно места для ветреного разгула. Чтобы попасть на факультет, не требовалось сдавать экзамены Нужно было иметь хорошую успеваемость и крепкое здоровье. Я считал свою кандидатуру вполне отвечающей этим требованиям: при поступлении в институт набрал двадцать баллов из двадцати возможных. Позже в моем врачебном дипломе только две отметки не были отличными - четверка по хирургии (случайно) и тройка по латыни - вполне закономерно, так как лингвистический талант отсутствовал у меня с детства. Я занимался многими видами спорта, и хотя ни в одном из них не достиг выдающихся результатов, мог один на спине перенести холодильник “ЗИЛ”, который весил около 100 килограммов, или, не спеша, переплыть озеро Разлив - километров 7-8. Моим первым врачом (если исключить детских врачей и стоматологов) оказался американский кардиолог. К нему я обратился впервые в возрасте после шестидесяти. Семья была вполне благополучной. Отец служил в армии - он был подполковником медицинской службы. Таким образом, в моей биографии оставался один сомнительный (а впрочем, несомненный) пункт - пятый.
В том, что он перевешивает все мои остальные характеристики, я убедился довольно скоро. Я не выдержал медицинской комиссии в лице окулиста. Доктор была сотрудницей кафедры офтальмологии нашего института. Проверив у меня глазное дно, она поставила диагноз: “Гипертоническая болезнь”. Такие мелочи, как нормальные цифры артериального давления, ее не интересовали, как и возражения заведующего кафедрой по поводу диагноза. Я пытался сопротивляться и требовал назначить мне лечение, если я болен. Меня направили к кардиологам, которые весело посмеялись. Я остался на гражданке, за что испытываю известную признательность к этой откровенной черносотенке. Впрочем, возможно она просто добросовестно выполняла партийные инструкции.
Все мои однокурсники-евреи, соблазненные кажущимися привилегиями факультета, оказались в одинаковой со мной ситуации. Правда, предлоги для этого были достаточно разнообразными. Происходило это в 1954 году, когда после смерти Сталина и закрытия “дела врачей” прошло около полутора лет.
Свободное копирование
