Мы жили в мире и согласии. Я теперь носила другую фамилию, но пока еще не привыкла к ней. Я продолжала подписываться «Вдова Гомеса Каррильо». Тонио рычал на меня и просил забыть Гомеса Каррильо, раз уж он умер. Я не должна больше думать о нем и о его книгах, не должна ездить в Испанию на встречи с его издателями. Даже и сегодня, пятнадцать лет спустя, я так и не написала ни одного делового письма, чтобы воспользоваться деньгами, которые оставил мне великодушный Гомес Каррильо. Мне немного стыдно в этом признаваться, но тогда я была молода, и это единственное мое оправдание. Мой новоиспеченный муж хотел творить и не желал слышать о другом писателе в нашем доме. Я прекрасно его понимала.
Мне казалось, что в Ницце Тонио было одиноко. Он стал грустить. Я подумала, что знакомство с таким человеком, как Метерлинк, большим другом моего первого мужа, пойдет ему на пользу. Метерлинк хранил самые теплые воспоминания о Гомесе Каррильо. Как он примет молодого летчика, сменившего его в Мирадоре?
Я засуетилась, позвонила и написала прелестной Селизетте Метерлинк, которая в пору моего брака с Гомесом Каррильо была мне настоящей подругой. Она тут же пригласила нас в Орламонд, их новое обиталище.
Я отчаянно трусила. Все мы немного боимся людей, которые знали нас когда-то давно. Однако я все-таки повезла Тонио к Метерлинкам.
Но стоило мне только познакомить их, как я расслабилась. Тонио оценили и сочли достойным преемником моего покойного мужа!
Метерлинк предложил ему выпить и даже спустился в подвал за бутылкой выдержанного коньяка. Тонио рассказывал ему о своей жизни, о всякой всячине. Как сейчас я вижу их посреди мраморной залы во дворце Орламонд. Тонио красив, как римский патриций. Почти два метра ростом и при этом легкий, как птица. Он поднимает огромный хрустальный бокал и весело пьет, рассуждая о качестве бумаги, книгах, так как книга из веленевой бумаги только что упала на пол. Старый коньяк подогревает разговор. Тонио покорил, даже очаровал Метерлинка. Я чувствовала себя спасенной. Уверенной в себе.
– Сейчас я пишу книгу, состоящую сплошь из личных впечатлений, – рассказывал Тонио. – Я ведь не писатель по профессии. Я не могу писать о том, чего не пережил сам. Я должен выложиться целиком, чтобы выразить себя и – скажу больше – чтобы почувствовать себя вправе думать.
Свободное копирование
