В мае 1904 года я окончил первым учеником городское училище, мама надеялась на мои дальнейшие успехи. С Вильгельмом встретились холодно. Когда он приехал в Лепель за мной, вид у него был очень будничный и замкнутый.
Но работа в поле опят нас сблизила. Помню, надо было увести снопы с поля, накрапывал дождь, а уже темнело. Мы не ушли с поля пока не кончили работать далеко за полночь. Батраки уже спали.
Подрастала пара хороших лошадей: смирный и ласковый Илюша и злая нервная кобыла от заводского жеребца "Казенка". Осенью мы начали их объезжать. В одиночной запряжке "Казенка" не шла вовсе. Или била задом, или мчалась во весь опор.
Решили запрячь ее на пару с Илюшей. Я держал на вожжах Илюшу, а Вильгельм "Казенку" и жестоко стегал ее кнутом. Илюша тоже нервничал. Телега иногда соскакивала в сторону и грозила опрокинуться. Вильгельм кричал на меня.
В спокойные минуты, по воскресеньям, мы с ним ходили по полям смотреть урожай. Это нас очень сблизило. Кровать поставили за шкафом в сенях и спали опять вместе.
Средь лета у нас ушел пастух. Около недели Вильгельм сам пас коров, вставал до восхода солнца, ходил даже в лаптях. Сам косил. Сам сеял. В молотилке сам подавал снопы в барабан. Эти работы делал раньше отец.
В это лето мы познакомились с Витковскими. Елена была уже взрослая барышня, а остальные ея сестры были совсем дети.
Знакомства у нас вообще было очень мало. В Листоватке жил крестный отец Вильгельма и мой - Шатыбэлко с бесцветной дочкой Маней.
В Подгаях жил Ярмолович. Его дочь Виктя была совсем деревенской девушкой. Где-то около Кублич был хутор Столыго. Там тоже была барышня. Вот и все. Ярмолович и Столыго, шутя, называли Вильгельма зятем и всерьез непротив были бы отдать ему своих дочек. Дочери тоже были непрочь. Но Вильгельму жениться еще было рано. Ярмолович с дочерью летом несколько раз приходили к нам по воскресеньям. Мы все были им рады. Но этим дело и ограничивалось.
Осенью в Стадолище приехали дальние родственницы Ванда и Антонина Урбановичи. У них какой-то родственник работал на железной дороге, барышни гостили у него, и несколько обтесались там. Длинноносая Антонина хорошо пела, Ванда была хорошенькая кукла. Оне были много бойчее наших деревенских барышень, знали новые танцы, игры, песни. Понятно, что они нам понравились.
Ванда уехала, а Антонина осталась погостить в Стадолище с тайной надеждой выйти замуж за дядю Людвика. Вильгельму она тоже нравилась. Несколько раз он по субботам уезжал верхом в Стадолище и там таял перед Антониной.
Еще в Лепеле Вильгельм купил самодельную скрипку и начал учиться играть. Продолжал играть и в Соболеве, называя скрипку "царицей музыки". Соседи, знакомые и евреи в Кубличах и Лепеле очень любили Вильгельма за веселый нрав. Он постоянно смеялся, шутил и часто говорил:
- Вот так, шутя, и проживу свой век.
В Михалковщине у Витковских землеустроители проверяли границы земельного участка. Мать Елены просила Вильгельма быть свидетелем и экспертом. Он охотно согласился. Ходил в Михалковщину чаще, чем надо. Больше старался нарушить границы с Еленой, чем сохранить границы земли.
Я усиленно готовился к экзаменам на вольноопределяющегося. В марте Вильгельм повез меня в Полоцк на экзамены при кадетском корпусе. До Полоцка было только 60 верст, но надо было там ночевать ночи две или три. Поэтому взяли с собой много сена, овса и продуктов для себя. Покупать, что бы то ни было для еды, мы считали тогда нелепым. Надо было иметь свой запас.
Экзамены отложили на две недели. Мы под вечер выехали обратно.
Часов в 8 вечера были на полпути в Погосте. Остановились в еврейском доме погреться и закусить. Нам согрели самовар. Две хорошенькие еврейки нашего возраста охотно болтали с нами. Они оказались много культурнее наших знакомых. Читали Тургенева, Достоевского, Гончарова. Впрочем, мы занимались отнюдь не классиками. Засиделись далеко за полночь. Ночью поехали дальше веселые и довольные.
Второй раз в Полоцк я ездил один. Экзамен выдержал.
Готовились к Пасхе. Коптили десятки окороков, пуды колбас. Пекли белый хлеб из крупчатки. На пасхальном столе были жареные поросята, гуси, утки, куры, дядя Никодэм прислал глухаря.
Съездили в Стадолище, в Листоватку и оказалось, что нам скучно. Глухой хутор, без всяких событий и без внешних впечатлений.
Стремление куда-то вдаль особенно усилилось в конце мая, в белые ночи. Куда-то звал аромат сирени и жасмина. Щелкал соловей. Мы молча сидели под липой, посаженой отцом. Я часто уходил в лес. Со мной были нимфы и дриады, лесной царь преследовал ездока с младенцем, русалки купались при лунном блеске. По дороге из Тартака в Соболево был пригорок, на котором стояли сосны. Они всегда напоминали мне стихи Пушкина:
На границе
Владений дедовских, [на месте том,]
Где в гору подымается дорога,
Изрытая дождями, три сосны
Стоят...
У Вильгельма воображение не было так богато населено. Но нам двоим было легче, чем в одиночку. Один раз он поздно возвращался из Кублич, а я поджидал его сидя под липой до глубокой ночи. Я так обрадовался, когда затарахтела коляска в лесу. Он тоже обрадовался, увидев, что я не сплю. Мы друг другу ничего не говорили, но понимали без слов.
В июле Вильгельм отвез меня на станцию Подсвилье. Я ехал в Вильно в юнкерское училище. По пути, когда поили лошадей у моста, с нами охотно заигрывали девушки. Мне было 17 лет. Вильгельму 19. Был 1905 год.
Я знал, что без меня ему будет в Соболеве еще тоскливее.
После этого мы только встречались, но не жили и не работали вместе.
Свободное копирование
