Особенно резко пришлось отмежеваться от этого окружения перед новым окружением в сентябре.
Из штаба дивизии было дано указание сниматься и уходить. Вместе с Невежиным меня вызвали к прямому проводу Начальника инженеров 15 Армии и общими усилиями наметили новый рубеж по линии Баженовичи - Сенжо. Беднягину это решение я сообщил для сведения и начал грузить имущество. На беду приехал Никанор, который не понимал серьезности создавшегося положения. Он настойчиво уговаривал оставить Симу с детьми в Соболево. Мы с Симой ни одной минуты не колебались. Решили связать свою судьбу с Красной армией, с которой за полтора года мы уже срослись.
Вечером, после погрузки, ко мне в теплушку явился кладовщик Шантыр и просил, чтобы я назначил другого кладовщика, а его чтобы отпустил. Еще раньше им всем объяснили, что со времени зачисления к нам они считаются военнослужащими. Он тоже знал это, но решил дезертировать и, в то же время, боялся ответственности за имущество и не хотел подводить меня. Он не понимал, что такой просьбой тоже подводит меня.
В одной теплушке с нами спала Маруся Созонко. Она все слышала.
- Отпустите меня, пожалуйста, сделайте милость.
- Уходи в свой вагон и молчи, или я тебя арестую.
Угрозу пришлось повторить несколько раз, пока он ушел. Фактически у меня не было никакой возможности кого бы то ни было арестовывать.
Утром, когда мы приехали в Полоцк, оказалось, что дезертировали Шантыр, Шилько (сын Фэликса), Миша Шатыбэлко и Кайрович. Володя ехал с нами, хотя ему было очень тяжело. Когда к нам последний раз приезжала Флера, она рассталась с нами со слезами. С тех пор я ее больше не видел.
Незадолго до отъезда нам привезли из Соболева пару поросят. Один из них был подарок Алеси, жены Людвика. Эти поросята ездили с нами в дальнейшем, доставляя много забот и детям и Симе. Но в 1920 году, когда мы переезжали в Ростов, копченая свинина спасла нас от голода. В Полоцке мы встретили студента Оскерко. Он некоторое время колебался, ехать на родину или присоединиться к нам. В конце концов, уехал на родину.
Миша и другие дезертиры явиться домой боялись. Около недели им пришлось прятаться в лесу в ямах, где зимой хранился картофель. Когда нашу волость оккупировали поляки, Миша перешел в польскую армию. После отступления поляков родители ничего не знали о нем. Вероятнее всего, что он нашел печальный конец в Катынском лесу, где было расстреляно несколько тысяч польских офицеров.
Никанор остался в Соболеве. Соседи донесли на мою мать, что ея сын (это я) - большевик.
- Паль его перун, - заявил какой-то легионер.
Мама обиделась и вступила с ним в спор.
Никанора заставили возить военные грузы, а когда он однажды пытался скрыться с подводой, в него стреляли:
- Пся крев, большевик.
Грустно было уезжать из родных мест. Моросил мелкий дождь. Поезд медленно двигался среди пустых полей. Редкие деревушки имели заброшенный вид. На Витебск железная дорога была перегружена. Нас повезли через Городок. Там мы выехали на линию Великие Луки - Витебск.
Только дети не унывали. У них были свои интересы и разговоры. Отступление на них не распространялось. Галя старалась играть роль старшей, пыталась учить братьев, а Герман и Георгий больше интересовались борьбой, пытались на остановках выскакивать из теплушки.
Свободное копирование
