Симе надо было съездить в Соболево за детьми. Поезда ходили плохо. Нам казалось проще проехать на лошадях до Молодечно, чтобы избежать пересадки в Минске. По карте десятиверстке, которая у меня была, выходило, что до Молодечно 100 верст. Можно проехать за один день вдоль фронта, примерно на уровне корпусных резервов.
У нас в обозе были маленькие шустрые, косматые лошаденки, привезенные с Урала. На них мы и поехали в удобных больших санях, которые загрузили сеном. За кучера сел Симбирский ратник ополчения Блинов - в высшей степени ласковый, веселый, невзыскательный. Расчесанная на две стороны борода совсем не гармонировала с его юношеским лицом.
Выехали на рассвете в несколько приподнятом настроении, как это бывает, Когда рано встанешь. Сима разрумянилась. Глаза весело блестели. Первые 30 километров проехали по знакомой местности. Мороз был изрядный - около 20 градусов по Реомюру [25 по Цельсию].
Проехали через местечко Камень. Местечек с таким наименованием в Минской губернии несколько десятков. Немного поплутали среди каких-то бараков, не показанных на карте. Пересекли узкоколейку, выстроенную во время войны. Наши мохнатые лошаденки неутомимо бежали. Сначала интересно было загадывать, что будет за этим лесочком, куда выведет этот поворот дороги, что это за подводы впереди, а потом начала сказываться усталость. Особенно было утомительно Симе. Она выросла в Туркестане, не привыкла к продолжительной езде, а скрип полозьев немного укачивает, хотелось спать.
К местечку Першей подъехали уже под вечер. Оставалось еще верст 40. Надо было покормить лошадей и перекусить самим. Остановились в какой-то избе, вроде постоялого двора. Приятно было раздеться и согреться. Мы даже немного полежали. Очень жаль было будить Симу. Она так сладко заснула.
Так не хотелось выходить на мороз. Казалось, что стало еще холодней. На небе уже стояла луна. Пересилили себя; Сима ежилась, зевала, но скоро опять ожила. Освещенный луной лес украшенный инеем был волшебно хорош.
Как в сказке: Блинов, похожий на деда мороза, борода у него совсем побелела, увлекал нас куда-то в неведомую даль, среди застывших сосен, похожих на колонны волшебного дворца в стране, лишенной движений и звуков. Двигались только мы с санями, а наши голоса терялись среди деревьев.
Не доезжая километров 10 до Молодечно, обогнали колонну пехоты. Ружья были составлены в козлы на привал. Но мороз не давал сидеть. Люди прыгали на месте, хлопали руками, а некоторые просто ежились и спали стоя. Это уже была не сказка, а тяжелая действительность.
Кони наши устали. Последние версты казались бесконечно длинными. Вот-вот, кажется, подъезжаем, уже слышен свисток паровоза, а станции все нет и нет. Наконец зачернели будки, избушки. И везде полно было полузамерзшими людьми. Наконец вокзал. Ноги у нас застыли, трудно было выговорить слово от усталости и холода.
Вокзал забит людьми до предела. С трудом протискиваемся к кассе. Поезда надо ждать еще часа 3. Блинов тоже влезает в вокзал погреться. Лошадям он подбросил сена, прикрыл их и привязал около забора. Через несколько минут, он вышел посмотреть на лошадей. Возвращается взволнованный - лошадей нет. Ищем вместе с ним, спрашиваем, заявляем станционному жандарму. Все напрасно. Лошадей угнали.
Блинов бросается на поиски и исчезает. Появился он в Дзеражно дней через 5. Все-таки нашел возок и одну лошадь, а у другой обрезаны постромки. Кто-то сел и уехал дальше верхом, потому что эта лошадь выбилась из сил. Это уже оказалось километров за 15 от станции. После моих объяснений лошадь списали в расход, а мне сделали замечание.
От нервозности усталость стала меньше чувствоваться. Сима кое-как устроилась в нетопленом переполненном вагоне, а я через Минск переехал обратно. Сима продолжала свою нелегкую поездку, не первую и не последнюю, которая ей досталась на долю во время войны.
Полузамерзшая вернулась в Соболево и не отдыхая стала собираться ехать ко мне. Ссылалась на слова детей:
- Папа там один, нас ждет, плачет.
Сама же научила их так говорить.
Морозы не прекращались. Встретил я их в Минске. Георгий помнил, как плохо и холодно было ехать из Соболево в Зябки, не хотел уходить из вагона, где он пригрелся. Просился обратно в "Комнатку". Я прикрикнул на него, а он пожаловался матери:
- Дядя кричит...
Он в Соболеве видел меня в другом костюме и в другом настроении.
В Столбцах Германа и Георгия завернули в одеяло, как кукол, а Галю посадили на какой-то чемодан впереди в очень неудобной позе. Я держал на руках Германа, а Сима - Георгия. Курчинский гнал лошадей вовсю. Через 2 часа мы были в Скродщине.
В дороге дети немного капризничали, просились по своим делам, но разворачивать их было нельзя. Был один ответ:
- Потерпи еще немножко.
Галя тоже терпела, хотя у нее капали слезы. У Симы мерзли руки.
- Еще немножко. Вот уже осталось 5 верст. Вот уже видны огни.
Наконец в теплой комнате. Врублевский натопил печь. Но комната не особенно уютная. Угол промерзает. Там стоит железная печь. От дверей дует. Герман нервничает, капризничает:
- Хочу шоколадку-у-у...
- Я тебе покажу шоколад!!!...
Таковы были первые нерадостные впечатления нашего второго поколения на фронте. Правда, они уже были на фронте в Ивангороде, но там обстановка была не фронтовая, а здесь все было по-походному.
На следующий день к нам приехали сестры из поликлиники, были в восторге от детей. Звонил Бжозовский. Говорил, что надо было по пути заехать к нему погреться. Очень скоро Сима стала членом дружного коллектива. Часто бывала в Старом в поликлинике.
Свободное копирование
