Через несколько дней решено было повторить удар по позициям противника. Возникла мысль направить вдоль полотна железной дороги бронированные автомобили для обстрела позиций противника во фланг. Рекогносцировку дороги производил я вместе с молодым подполковником - командиром авто-отряда.
Подъехать к нашим цепям можно было незаметно. По крайней мере, на легковой машине днем мы проехали. Но дальше было болото, которое отделяло наши цепи от австрийской позиции примерно на километр. Других путей, кроме железнодорожного полотна, не было. Решили рельс не снимать, а по концам шпал ночью уложить доски вдоль пути, по которым полковник брался выехать с двумя - тремя машинами вперед, обстрелять противника и задним ходом отойти.
В глубине души, мне казалось, что это авантюристический жест, подполковник сам в него не верит, а надеется, что я его задания не выполню. Тогда можно будет свалить неудачу на меня и сапер.
Мне дали взвод сапер и роту пехоты. Начали ломать заборы и крыши Соседней деревни, доски и бревна таскать к полотну железной дороги.
Этого было очень мало. Не стоило начинать. Надо было откладывать до следующей ночи, пока подвезут еще доски. Командир автомобильного звена подпоручик - латыш относился к этой затее скептически, ругал подполковника, который уехал. Ясно было, что лично он ничем рисковать не будет. Я был с ним согласен, но остановить свою работу не имел права. Молчал и готовился к следующей ночи.
Перед закатом солнца на другой день я был в штабе батальона. Убитого Павловского сменил подполковник Черниловский-Сокол. Он сидел с завязанной головой. Кровь выступала через повязку. Он остался в строю, считая рану легкой, но вид имел измученный.
Мне рассказали, что австрийцы заметили нашу вчерашнюю работу, поставили новое орудие, которое било прямой наводкой вдоль железнодорожного полотна.
- Только что на моих глазах оторвало голову телефонисту. Плохо ваше дело. Поручик Будилович распорядился вновь развернуть батальон, а нас должна была прикрыть рота сторожевого охранения.
Когда совсем стемнело, я взял отделение солдат и решил продвинуться вдоль дороги как можно ближе к противнику. В таком серьезном деле нельзя было доверять незнакомому сторожевому охранению, которое стояло шагах в 50 впереди нас. Шли очень осторожно, говорили шепотом. Прошли шагов 500. Столько же оставалось до противника. Впереди нас глубокая, наполненная водой канава и мост. Если дальше сторожевой пост противника, он непременно увидит нас на мосту и выстрелит.
Вынул револьвер и затаив дыхание пошел. Сердце замирает. Когда впоследствии меня спрашивали, какое это чувство, сформулировался такой ответ: когда в отрочестве решаешься впервые поцеловать девушку и не знаешь, как она это примет. Что ждет тебя, позор, унижение или счастье. Здесь счастьем было, если останешься жив.
Выстрела не последовало. Мы продвинулись еще на сотню шагов. С тремя солдатами я перелез через полотно железной дороги и оставил их там.
- Не страшно вам здесь будет?
- Да ничего, ваше благородие совершенно просто без рисовки и действительно без страха ответили они.
Перелез обратно. Тоже оставил в секрете троих, а сам пошел обратно.
Встретил пехотного прапорщика, который шел в разведку с двумя солдатами. Показал ему, где поставлены наши секреты. Фамилия его Подгурский.
Работа по укладке досок на шпалы шла плохо. Досок опять не хватало. Надо их было пробивать гвоздями. Предполагали застучать молотками, когда пехота завяжет перестрелку.
Часа в 2 ночи вернулся Подгурский. Оказалось, что окопы австрийцев пусты. Противник отходит. Командир батальона послал взвод солдат проверить эти данные, а потом сообщил радостную весть Будиловичу и Коменданту. Нашу работу приказано немедленно остановить, а гарнизон крепости через несколько часов двинулся вперед.
В тот же день Шварц приказал инженерным офицерам нанести на карту оставленные позиции противника, сделать их описания.
Мне достался участок влево от железной дороги. Вправо от дороги лежало человек 50 убитых во время вылазки, которых подобрали санитары. Это было менее страшно, чем трупы в гробах.
Лежали они в шинелях, в разнообразных позах, будто спали.
Двигаясь вдоль неприятельских окопов, километра через 2 я встретил Гаркуна, который шел мне навстречу. Поравнялись с артиллерийской позицией гвардейской дивизии. Тут же около пушек офицеры пили чай. Любезно пригласили нас. Я заметил, что гвардейцы вообще значительно приветливее пехотинцев. Возможно, что пехотинцы, как товарищи, не хуже их. Но они грубее и не умеют выразить своего внимания.
Из резерва роту двинули вперед. Молодой капитан вышел к фронту, снял шапку, перекрестился, солдаты тоже стали креститься. Раздалась команда, рота рассыпалась в цепь, а батарея через головы пехоты открыла огонь. Рота шла по той местности, где только что были сбиты цепи противника. На проволочных заграждениях висел убитый, другой лежал ничком с винтовкой в руках. А в одном месте было кровавое пятно и куски человеческого тела, разметанные снарядом на десятки шагов.
Скорее в крепость!
Через несколько дней мы узнали, что убит Будилович. Его полк стремительно двигался вперед. Раненый в живот, он знал, что умирает. Написал приказ: "Умираю. Командование передаю такому-то", - и подписал.
Незадолго перед этим был убит его сын-офицер. Это был один из героев, которому никто не поставил памятник. Но я его помню, и буду помнить всегда.
За участие в вылазке и за работу перед прорывом неприятельской позиции мне дали орден Св. Анны 4-ой степени (крестик на эфесе, шашка и темляк) и Св. Станислава 3-ей степени с мечами и бантом. Солдаты, которые были со мной Подставкин и Горбунов получили георгиевские медали.
Когда я написал Симе, что Георгия мне пока не удалось заработать. Она ответила:
- Не беспокойся, свой будет.
Действительно, в декабре она родила своего Георгия.
Свободное копирование
