В темный сентябрьский вечер я ждал на Московском вокзале поезда из Туркестана. К перрону Московского вокзала подкатил пассажирский поезд. Из густой толпы пассажиров, высыпавших из вагона, неожиданно появилась и взяла меня под руку дама в шляпе с большими полями, стройная в темном костюме и с темными глазами. Это была Сима. Она так изменилась за это время, что я ее не сразу узнал. Галя меня узнала. Денщик захватил багаж, а мы детей, наняли ландо и влились в поток ленинградцев. Здесь мы как-то стали меньше, терялись в толпе.
Первое впечатление от квартиры было неплохое. Нянька у меня уже была нанята. Настроение у Симы сразу испортилось, оттого что мне в тот же вечер надо было идти на товарищеский ужин.
Об ужине договорились заранее, заняли в ресторане "Белый слон" где-то на Литейном большой кабинет. Внесли что-то не то по 5, не то по 7 рублей. Организовали ужин барон и Архипов. Особого контакта не получилось. Саперы держались довольно сплоченной группой. У них были общие воспоминания по училищу, а артиллеристы и другие специалисты держались довольно официально.
У добродушных зеробулакцев я чувствовал себя много лучше. Там народ был проще и искреннее. С туркестанцем Невским особой близости тоже не чувствовалось.
Когда Сима осмотрелась днем в нашей квартире с окнами во двор, без солнца, а я ушел в Академию, ей стало еще тоскливее. Вечером мы с ней сходили на Невский [проспект]. Великолепие магазинов, экипажей, нарядной публики воспринималось как зрелище какого-то празднества. По контрасту с этим великолепием и богатством наша квартира казалась еще теснее и беднее.
Все время небо было закрыто тучами, день становился все короче, дети скучали, Галя лезла во все щели и мешала мне заниматься, а Герман ныл - плакать ему было лень.
- Господи, какая тоска! - подслушал я как-то из соседней комнаты вздохи нашей няни.
Это была молодая женщина, по-видимому недавно приехавшая в город откуда-нибудь из Смоленской или Тверской губернии.
После Самарканда и Кушки, где все друг друга знали, где ежедневно Сима встречалась с друзьями детства, в Петербурге она оказалась как в тюрьме. Болезненный процесс отрыва от родины был еще болезненнее потому, что материально нам стало жить труднее. Кроме того, вернувшись из Академии, я опять брался за книги.
Свободное копирование
