В Оренбурге опять сделали остановку. Поехали дальше с совершенно пустыми карманами. Питались теткиными пирожками и бутербродами.
В Самарканде на вокзале нас встретили Анна Владимировна и Марго. Они и платили за извозчика. Михаил Григорьевич уже уехал в Кушку. Вскоре за ним уехала и мама Симы. Дом с обстановкой оставили нам.
Комнату, где я жил, превратили в нашу спальню. Кровать, которая у меня была - полутораспальная, с картинами на лакированных спинках - продали, а поставили две хороших кровати с никелем. Осталась та же качалка, которая стояла у меня, и стол. Все остальное новенькое: новые обои на стенах, заново покрашены полы, двери, окна. После Соболева и пыльных выгонов это было как в сказке.
В спальне родителей осталась Марго, которой надо было кончать гимназию, и Тося Иванова в качестве наших квартиранток. Столовая и гостиная остались в качестве парадных комнат. Осталось и пианино. Потом к нам перешла 19-летняя гимназистка 6 класса Лёля Гроссу.
Мы как молодожены должны были сделать визиты всем семейным офицерам. Хочу рассказать, какие высокие требования существовали к женам офицеров. Подавая рапорт о разрешении, о вступлении в брак, я должен был приложить письменную справку от ее родителей, о согласии на этот брак и справку, о ее социальном происхождении и образовании. Она должна была происходить из дворянской, офицерской или чиновничьей среды. Допускались и дочери купцов первой гильдии. Женщины из податного сословия - крестьянки и мещанки считались недостойными этой чести. До 1905 года офицерам разрешалось жениться лишь в возрасте 28 лет и старше. Кроме того, нужен был "реверс", то есть справка о том, что у жениха есть недвижимое имущество или наличные деньги - 3000 рублей. В мое время возраст был снижен до 23 лет, а реверс совсем отменили.
Социальное происхождение и образование Симы сомнений не возбуждали, но, тем не менее, вопрос о приеме ее в офицерское общество, как и всякой другой невесты офицера, был передан на решение Суда чести. Председателем Суда чести был Сухорский, а одним из членов - Михаил Григорьевич. Когда решался вопрос о его дочери его заменял кандидат в члены суда.
Мое положение было хуже. Мне было только 22 года, а ждать еще год в связи с переездом Степановых в Кушку было нестерпимо трудно. Пришлось пойти на преступление. Очень неумело я подскоблил ножом год рождения в метрике и заменил 8 на 7. Получился 1887 год.
Кражовский конечно заметил подлог и поругал меня через тестя, но приказ об изменении моего возраста подписал. А через несколько дней вышел приказ о разрешении вступить в брак поручику Воронцову и подпоручику Рагино. Видно без преступления и без обмана трудно жениться.
В зеробулакских семьях нас принимали как старых знакомых, а в седьмом батальоне присматривались. Появились два новых штаб-офицера: Костылецкий и Ясинский. Костылецкий больше походил на чиновника: близорукий, в очках, обросший рыжей бородкой, тихий, застенчивый. Такие же рыжие и тихие были его дочери. Читали романы и ждали женихов.
У Ясинского была импозантная фигура, пышные усы. Жена с претензиями на хороший тон. Они сказали, что по вторникам они всегда дома и просят их посещать запросто. Мы раза два сходили к ним. Дочери, бледные и печальные, были уже на возрасте лет около 25. Они уже теряли надежду быстро найти женихов, поэтому немного нервничали.
С командиром полка Душкиным получилось несколько хуже. Его жена, очень властная и энергичная Варвара Ивановна, уехала к себе в имение. Он жил пока один. Я сделал ему визит тоже один. Поговорили о литературе. В передней он подал мне шинель, хотя имел двух денщиков и горничную. В этом выражалась вежливость по отношению к гостю. На визит он мне не ответил.
Когда приехала Варвара, все офицеры перебывали у Душкина с женами. Варвара тоже на визиты не отвечала. Поскольку я уже был у командира, вторично мы к ней не поехали. При встрече в собрании она мне сунула руку для поцелуя, а я пожал ее и отвел книзу, как это делал в Вильне Мастыко. На одном из вечеров в холодный день осенью музыканты играли во дворе перед раскрытым окном. В антракте между танцами я сказал адъютанту, что музыкантам, вероятно, холодно. Надо бы им дать погреться. Варвара услышала и немедленно ввязалась в разговор: "Командиру, вероятно, лучше известно, где следует стоять музыкантам".
Впоследствии у нас установились хорошие отношения, особенно после того, как я выдержал при округе предварительные экзамены для поступления в Академию. Вообще то она мне нравилась. Полная, подвижная, остроумная, она могла мчаться на командирской тройке в красном платочке на голове, знала революционные слова на мотив "Дубинушки": "И на батьку-царя и на прочих господ он подымет родную дубину," - вполголоса говорила она молодым офицерам.
В лагере ходила босиком, пила водку с холостяками. Но когда под руку с Губернатором она в шелковом платье выступала на парадном вечере, Варвару нельзя было узнать. Безукоризненная "grande dame", величественная и представительная. После революции, когда Душкин возвращался из плена в генеральской форме, его чуть не убили в Самаре. Спас один из солдат, служивший раньше в пятом полку и знавший, что командир этот не обижал солдат. Дальше он доехал до Самарканда и там доживал свой век. А Варвара, работавшая во время войны сестрой милосердия, получила место фельдшерицы и взяла его к себе на иждивение.
Свободное копирование
