Весной 1909 года, когда меня не было дома, к Гордиенко заехал Фирсов. Предложил переговорить по делу. Поехали на извозчике в клуб. Фирсов сказал, что Наташе надо замуж, что родители боятся, как бы Биршерт не увлек и не скомпроментировал ее. Родителям как жених он не нравится, а вот Гордиенко родителям нравится. Они слышали, что он готовится держать экзамен в Академию. Если Наташа ему нравится и если он сделает предложение, оно будет принято. Фирсов говорит это от своего имени, родители и Наташа ничего не знают. Он рассчитывает на порядочность офицера.
Гордиенко мне все это рассказал, это было, кажется, еще до нашей ссоры. Впрочем, когда он отстал от Симы, мы как бы помирились. Я сказал, что если Наташа ему нравится, то надо к ней присмотреться. Гордиенко мне сознался, что ему уже 27 лет (а он говорил всем, что ему 25). Усы он подкрашивал. Купил себе лошадь, летом носил черные очки. Верхом на лошади он несколько раз ездил к Мирошниченкам. Когда его жениховские намерения определились, надо было показать, что и товарищи его не чуждаются. Он пригласил и меня поехать к ним.
В гостеприимном доме Мирошниченок всегда было много посторонних, поэтому мне легко было освоиться среди незнакомых. Мать Наташи Ксения Викторовна толстая, добродушная, энергичная очень мне понравилась. Алексей Тимофеевич показался только за обедом, а потом тотчас же ушел в свой кабинет. Строгий, черная борода с проседью, знающий себе цену, он в это время был гласным городской думы, писал статьи в журнал "Средняя Азия". К нему заезжали путешественники, вплоть до Министра земледелия Тимошева, писателя Григория Петрова (священника, сложившего с себя сан). В кабинете у него стоял телескоп, токарный станок, много книг, образцы минералов. В саду рос бамбук, лимоны, мандарины и всякие другие растения, которые в садах Самарканда не водились.
Старший сын Федор не скрывал враждебного отношения к офицерам. Много пил за обедом. С нами совершенно не разговаривал. Нервным движением даже разбил рюмку. Я ждал скандала и готов был дать отпор на какую-либо невежливость. Но после обеда он ушел, вежливо нам поклонившись.
В доме была бильярдная. У дочерей был рояль. Сам Алексей Тимофеевич играл на фисгармонии. Комнат было более десятка.
Федору был выстроен отдельный дом над обрывом. Через овраг был переброшен изящный железный мостик. Много фруктовых деревьев. Совсем похоже на дворянскую усадьбу. Только не было заглохших аллей и таких девушек, как в романах Тургенева. Сыновей, кроме Федора, было еще четверо. Учились они плохо. На дворянских детей по внешности тоже не походили: не было внешнего лоска.
Федор с женой после свадьбы ездили заграницу. Их фотографии, снятые в Риме около Колизея, на площади Святого Марка в Венеции, около Эйфелевой башни в Париже, украшали альбомы.
Осенью состоялась свадьба. Я был шафером. Обильное угощение, много родни, все очень богато, но не очень парадно. Молодым выделили 2 комнаты в общем доме хорошо обставленные.
После лагерного сбора ко мне приехал в гости из Красноводска Анатоль Тимофеев. Со своей атлетической фигурой, живой, веселый, он совсем не был похож на Полещука. Я перезнакомил его с гимназистками, были у Пименовых, ездили компанией смотреть мечети. При этом гимназистки вели себя возмутительно: на ступенях медресе в лунную ночь танцевали польку. Удивляюсь, как какой-нибудь мулла не бросился на них с канталом. Симы с нами не было.
Последние месяцы 1909 года я усиленно занимался математикой, иностранными языками и другими предметами для экзаменов в реальное училище: в гимназии требовалась латынь, а без среднего образования в Инженерную Академию не принимали.
Я был один в комнате. Иногда прибегала Сима помешать мне, на что я нимало не обижался. После окончания гимназии отец купил ей велосипед. Теперь мы вместе могли ездить. Мы и ездили - на вокзал к Нюсе Ивановой и к Гордиенко. Это были прелестные поездки и блаженное время - предмедовый год.
В это же время я впервые заболел малярией. В Самарканде малярией болели почти все поголовно. Когда я лежал в сильном жару, Михаил Григорьевич проявлял трогательную заботливость. До поздней ночи не ложился спать. Заходил ко мне в комнату, давал хину.
Самарканд осенью был очень хорош. Тихо, как зачарованные, стоят акации и карагачи, над ними - вечноголубое небо. Солнце не жжет, а ласкает. В киосках на каждом шагу виноград черный, золотистый, зеленый, персики, гранаты, арбузы, чарджуйские дыни. В лунную ночь пустынный Ивановский парк не отличить от сказки. Черные фантастические тени на дорожках, таинственные тени за деревьями. В парке много сосен, ёлок, каштанов и кустов боярки, гранатов и цветов сирени.
Свободное копирование
